- Не представляю, как это пришло тебе в голову.
- Роджер не ответил. Джулия была вынуждена продолжать сама.
- Ты счастлив?
- Вполне, - улыбнулся он.
- Чего же ты хочешь?
Он опять поглядел на мать приводящим ее в замешательство взглядом.
Трудно было сказать, говорит ли он на самом деле всерьез, потому что в глазах у него поблескивали огоньки.
- Правды.
- Что, ради всего святого, ты имеешь в виду?
- Понимаешь, я прожил всю жизнь в атмосфере притворства.
Я хочу добраться до истинной сути вещей.
Вам с отцом не вредит тот воздух, которым вы дышите, вы и не знаете другого и думаете, что это воздух райских кущ.
Я в нем задыхаюсь.
Джулия внимательно слушала, стараясь понять, о чем говорит сын.
- Мы - актеры, преуспевающие актеры, вот почему мы смогли окружить тебя роскошью с первого дня твоей жизни.
Тебе хватит одной руки, чтобы сосчитать по пальцам, сколько актеров отправляли своих детей в Итон.
- Я благодарен вам за все, что вы для меня сделали.
- Тогда за что же ты нас упрекаешь?
- Я не упрекаю вас.
Вы дали мне все что могли.
К несчастью, вы отняли у меня веру.
- Мы никогда не вмешивались в твою веру.
Я знаю, мы не религиозны. Мы актеры, и после восьми спектаклей в неделю хочешь хотя бы в воскресенье быть свободным.
Я, естественно, ожидала, что всем этим займутся в школе.
Роджер помолчал.
Можно было подумать, что ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжать.
- Однажды - мне было тогда четырнадцать, я был еще совсем мальчишкой - я стоял за кулисами и смотрел, как ты играла.
Это была, наверное, очень хорошая сцена, твои слова звучали так искренно, так трогательно, что я не удержался и заплакал.
Все во мне горело, не знаю, как тебе это получше объяснить. Я чувствовал необыкновенный душевный подъем. Мне было так жаль тебя, я был готов на любой подвиг. Мне казалось, я никогда больше не смогу совершить подлость или учинить что-нибудь тайком.
И надо же было тебе подойти к заднику сцены, как раз к тому месту, где я стоял. Ты повернулась спиной к залу - слезы все еще струились у тебя по лицу - и самым будничным голосом сказала режиссеру: "Что этот чертов осветитель делает с софитами?
Я велела ему не включать синий".
А затем, не переводя дыхания, снова повернулась к зрителям с громким криком, исторгнутым душевной болью, и продолжала сцену.
- Но, милый, это и есть игра.
Если бы актриса испытывала все те эмоции, которые она изображает, она бы просто разорвала в клочья свое сердце.
Я хорошо помню эту сцену.
Она всегда вызывала оглушительные аплодисменты.
В жизни не слышала, чтобы так хлопали.
- Да, я был, наверное, глуп, что попался на твою удочку.
Я верил: ты думаешь то, что говоришь.
Когда я понял, что это одно притворство, во мне что-то надломилось.
С тех пор я перестал тебе верить. Во всем.
Один раз меня оставили в дураках; я твердо решил, что больше одурачить себя не позволю.
Джулия улыбнулась ему прелестной обезоруживающей улыбкой.
- Милый, тебе не кажется, что ты болтаешь чепуху?
- А тебе, конечно, это кажется.
Для тебя нет разницы между правдой и выдумкой.
Ты всегда играешь.
Эта привычка - твоя вторая натура.
Ты играешь, когда принимаешь гостей.
Ты играешь перед слугами, перед отцом, передо мной.