Передо мной ты играешь роль нежной, снисходительной, знаменитой матери.
Ты не существуешь. Ты - это только бесчисленные роли, которые ты исполняла.
Я часто спрашиваю себя: была ли ты когда-нибудь сама собой или с самого начала служила лишь средством воплощения в жизнь всех тех персонажей, которые ты изображала.
Когда ты заходишь в пустую комнату, мне иногда хочется внезапно распахнуть дверь туда, но я ни разу не решился на это - боюсь, что никого там не найду.
Джулия быстро взглянула на сына.
Ее била дрожь, от слов Роджера ей стало жутко.
Она слушала внимательно, даже с некоторым волнением: он был так серьезен. Она поняла, что он пытается выразить то, что гнетет его много лет.
Никогда в жизни еще Роджер не говорил с ней так долго.
- Значит, по-твоему, я просто подделка? Или шарлатан?
- Не совсем.
Потому что это и есть ты.
Подделка для тебя правда.
Как маргарин - масло для людей, которые не пробовали настоящего масла.
У Джулии возникло ощущение, что она в чем-то виновата.
Королева в "Гамлете":
"Готов твое я сердце растерзать, когда бы можно в грудь твою проникнуть".
Мысли ее отвлеклись. ("Да, наверное, я уже слишком стара, чтобы сыграть Гамлета.
Сиддонс и Сара Бернар его играли.
Таких ног, как у меня, не было ни у одного актера, которых я видела в этой роли.
Надо спросить Чарлза, как он думает.
Да, но там тоже этот проклятый белый стих.
Глупо не написать "Гамлета" прозой.
Конечно, я могла бы сыграть его по-французски в Comedie Francaise.
Вот был бы номер!") Она увидела себя в черном камзоле и длинных шелковых чулках.
"Увы, бедный Йорик".
Но Джулия тут же очнулась.
- Ну, про отца ты вряд ли можешь сказать, что он не существует.
Вот уже двадцать лет он играет самого себя. ("Майкл подошел бы для роли короля, не во Франции, конечно, а если бы мы рискнули поставить "Гамлета" в Лондоне".)
- Бедный отец. Я полагаю, дело он свое знает, но он не больно-то умен.
И слишком занят тем" чтобы оставаться самым красивым мужчиной в Англии.
- Не очень это хорошо с твоей стороны так говорить о своем отце.
- Я сказал тебе что-нибудь, чего ты не знаешь? - невозмутимо спросил Роджер.
Джулии хотелось улыбнуться, но она продолжала хранить вид оскорбленного достоинства.
- Наши слабости, а не наши достоинства делают нас дорогими нашим близким, - сказала она.
- Из какой это пьесы?
Джулия с трудом удержалась от раздраженного жеста.
Слова сами собой слетели с ее губ, но, произнеся их, она вспомнила, что они действительно из какой-то пьесы.
Поросенок!
Они были так уместны здесь.
- Ты жесток, - грустно сказала Джулия.
Она все больше ощущала себя королевой Гертрудой.
- Ты совсем меня не любишь.
- Я бы любил, если бы мог тебя найти.
Но где ты?
Если содрать с тебя твой эксгибиционизм, забрать твое мастерство, снять, как снимают шелуху с луковицы, слой за слоем притворство, неискренность, избитые цитаты из старых ролей и обрывки поддельных чувств, доберешься ли наконец до твоей души?
- Роджер посмотрел на нее серьезно и печально, затем слегка улыбнулся.
- Но ты мне очень нравишься.
- Ты веришь, что я тебя люблю?
- Да. По-своему.
На лице Джулии внезапно отразилось волнение.