Она дремала, читала или, улегшись на мягкий удобный диван, позволяла мыслям блуждать без определенной цели.
Думала о роли, которую ей предстояло играть, и о своих прошлых ролях.
Думала о своем сыне Роджере.
Приятные полумечты-полувоспоминания неторопливо проходили у нее в уме, как влюбленные в зеленом лесу.
Джулия любила французскую поэзию и иногда читала вслух Верлена.
Ровно в половине шестого Эви подала ей карточку.
"Мистер Томас Феннел", - прочитала она.
- Проводи его сюда и принеси чай.
Джулия еще утром решила, как она будет с ним держаться.
Любезно, но сухо.
Проявит дружеский интерес к его работе, спросит насчет экзамена.
Затем расскажет о Роджере.
Роджеру было семнадцать, через год он поступит в Кембридж.
Она постарается исподволь внушить юноше, что по своему возрасту годится ему в матери.
Она будет вести себя так, словно между ними никогда ничего не было, и он уйдет, чтобы никогда больше ее не видеть, иначе как при свете рампы, почти поверив, что все это было плодом его фантазии.
Но когда Джулия взглянула на него, такого хрупкого, с чахоточным румянцем и голубыми глазами, такого юного и прелестного, сердце ее пронзила внезапная боль.
Эви вышла и закрыла дверь.
Джулия лежала на диване; она протянула ему руку с милостивой улыбкой мадам Рекамье [Рекамье, Жюли (1777-1849) - знаменитая французская красавица, хозяйка блестящего парижского салона во времена Директории и Консульства, где собирались известные писатели тех дней], но он кинулся рядом с ней на колени и страстно приник к ее губам.
Джулия ничего не могла с собой поделать, она обвила его шею руками и так же страстно вернула ему поцелуй. ("Господи, где мои благие намерения? Неужели я в него влюбилась?")
- Сядь, ради бога.
Эви сейчас принесет чай.
- Скажи, чтобы она нам не мешала.
- Что ты имеешь в виду?
Но что он имел в виду, было более чем очевидно.
Сердце ее учащенно забилось.
- Это смешно.
Я не могу.
Может зайти Майкл.
- Я тебя хочу.
- И что подумает Эви?
Просто идиотизм так рисковать.
Нет, нет, нет.
В дверь постучали, вошла Эви с чаем.
Джулия велела ей придвинуть столик к дивану и поставить кресло для молодого человека с другой стороны.
Она задерживала Эви ненужным разговором и чувствовала на себе его взгляд.
Его глаза быстро следовали за ее жестами, следили за выражением ее лица, она избегала их, но все равно ощущала нетерпение, горящее в них, и пыл его желания.
Джулия была взволнована.
Ей казалось, что голос ее звучит неестественно. ("Какого черта! Что это со мной? Я еле дышу!") Когда Эви подошла к дверям, юноша сделал движение, которое было так безотчетно, что Джулия уловила его не столько зрением, сколько чувствами, и, не удержавшись, взглянула на него.
Его лицо совсем побелело.
- О Эви, - сказала Джулия, - этот джентльмен хочет поговорить со мной о пьесе.
Последи, чтобы нам не мешали.
Я позвоню, когда ты мне понадобишься.
- Хорошо, мисс.
Эви вышла и закрыла за собой дверь.
("Я просто дура. Последняя дура".) Но он уже отодвинул столик и стоял возле нее на коленях, она уже была в его объятиях.
...Джулия отослала его незадолго до прихода мисс Филиппе и, когда он ушел, позвонила Эви.
- Хорошая пьеса? - спросила Эви.
- Какая пьеса?
- О которой он говорил с вами.
- Он неглуп.