Бедный Майкл. Чего удивляться, что он редко здесь сидит.
Конечно, я никогда не была особенно фотогенична".
У Джулии вдруг возникло желание взглянуть на старые снимки.
Майкл был человек деловой и аккуратный. Все ее фотографии хранились в больших картонных коробках, в хронологическом порядке. Его собственные, также датированные, были в других коробках в том же шкафу.
- Когда кто-нибудь захочет написать историю нашей карьеры, весь материал будет под рукой, - говорил он.
С тем же похвальным намерением он с самого первого дня на сцене наклеивал все газетные вырезки в большие конторские книги, и их накопилась уже целая полка.
Там были детские карточки Джулии и снимки, сделанные в ранней юности; Джулия в первых своих ролях, Джулия - молодая замужняя женщина с Майклом, а затем с Роджером, тогда еще младенцем.
Одна их фотография - Майкл, мужественный и неправдоподобно красивый, она сама, воплощенная нежность, и Роджер, маленький кудрявый мальчик, - имела колоссальный успех.
Все иллюстрированные газеты отдали ей по целой странице; ее печатали на программках.
Уменьшенная до размеров художественной открытки, она в течение многих лет продавалась в провинции.
Так досадно, что, поступив в Итон, Роджер наотрез отказался фотографироваться вместе с матерью.
Удивительно - не хотеть попасть в газеты!
- Люди подумают, что ты - урод или еще что-нибудь, - сказала она.
- В этом нет ничего зазорного.
Пойди на премьеру, посмотри, как все эти дамы и господа из общества толпятся вокруг фотографов, все эти министры, судьи и прочие.
Они делают вид, будто им это ни к чему, но надо видеть, какие позы они принимают, когда им кажется, что фотограф нацелил на них объектив.
Однако Роджер стоял на своем.
На глаза Джулии попалась ее фотография в роли Беатриче.
Единственная шекспировская роль в ее жизни.
Джулия знала, что плохо выглядит в костюмах той эпохи, хотя никогда не могла понять почему: никто лучше нее не умел носить современное платье.
Она все шила себе в Париже - и для сцены, и для личного обихода; портнихи говорили, что ни от кого не получают столько заказов.
Фигура у нее прелестная, все это признают: длинные ноги и, для женщины, довольно высокий рост.
Жаль, что ей не выпало случая сыграть Розалинду, ей бы очень пошел мужской костюм. Разумеется, теперь уже поздно, а может, и хорошо, что она не стала рисковать.
Хотя при ее блеске, ее лукавом кокетстве и чувстве юмора она, наверное, была бы идеальна в этой роли.
Критикам не очень понравилась ее Беатриче.
Все дело в этом проклятом белом стихе.
Ее голос, низкий, глубокий, грудной голос с такой эффектной хрипотцой, от которой в чувствительном пассаже у вас сжималось сердце, а смешные строки казались еще смешнее, совершенно не годился для белого стиха.
Опять же, ее артикуляция: она всегда была настолько четка, что Джулии не приходилось нажимать, и так каждое слово слышно в последних рядах галерки; говорили, что из-за этого стихи звучат у нее, как проза.
Все дело в том, думала Джулия, что она слишком современна.
Майкл начал с Шекспира.
Это было еще до их знакомства.
Он играл Ромео в Кембридже, и после того как, окончив университет, провел год в драматической школе, его ангажировал Бенсон [Бенсон, Франк Роберт (1858-1939) - английский актер и режиссер, посвятивший себя постановке шекспировских пьес, организатор ежегодных фестивалей на родине Шекспира - в Стратфорде-на-Эйвоне].
Майкл гастролировал по провинции и играл самые разные роли.
Он скоро понял, что с Шекспиром далеко не уедешь, и если он хочет стать ведущим актером, ему надо научиться играть в современных пьесах.
В Миддлпуле был театр с постоянной труппой и постоянным репертуаром, привлекавший к себе большое внимание; им заведовал некий Джеймс Лэнгтон. Проработав в труппе Бенсона три года, Майкл написал Лэнгтону, когда они собирались в очередную поездку в Миддлпул, и спросил, нельзя ли с ним повидаться.
Джимми Лэнгтон, толстый, лысый, краснощекий мужчина сорока пяти лет, похожий на одного из зажиточных бюргеров Рубенса, обожал театр.
Он был эксцентричен, самонадеян, полон кипучей энергии, тщеславен и неотразим.
Он любил играть, но его внешние данные годились для очень немногих ролей, и слава богу, так как актер он был плохой.
Он не мог умерить присущую ему экспансивность, и, хотя внимательно изучал и обдумывал свою роль, все они превращались в гротеск.
Он утрировал каждый жест, чрезмерно подчеркивал каждое слово.
Но когда он вел репетицию с труппой - иное дело, тогда он не переносил никакой наигранности.
Ухо у Джимми было идеальное, и хотя сам он и слова не мог произнести в нужной тональности, сразу замечал, если фальшивил кто-то другой.
- Не _будьте_ естественны, - говорил он актерам.
- На сцене не место этому.
Здесь все - притворство.
Но извольте _казаться_ естественными.
Джимми выжимал из актеров все соки.
Утром, с десяти до двух, шли репетиции, затем он отпускал их домой учить роли и отдохнуть перед вечерним спектаклем.
Он распекал их, он кричал на них, он насмехался над ними.
Он недостаточно им платил.