Эви будет не ко двору в этом французском доме.
Мадам Фаллу, тетушка Кэрри, выйдя за француза совсем молоденькой девушкой, сейчас, в старости, с большей легкостью говорила по-французски, чем по-английски.
Она вдовела уже много лет, ее единственный сын был убит во время войны.
Она жила в высоком узком каменном доме на вершине холма, и когда вы переступали его порог, вас охватывал покой прошлого столетия.
За полвека здесь ничто не изменилось.
Гостиная была обставлена гарнитуром в стиле Людовика XV, стоявшим в чехлах, которые снимались раз в месяц, чтобы почистить шелковую обивку.
Хрустальная люстра была обернута кисеей - не дай бог мухи засидят.
Перед камином стоял экран из искусно расположенных между двумя стеклами павлиньих перьев.
Хотя комнатой никогда не пользовались, тетушка Кэрри каждый день собственноручно вытирала в ней пыль.
В столовой стены были обшиты деревянными панелями, мебель тоже стояла в чехлах.
На буфете красовались серебряная epergne [ваза для середины обеденного стола, обычно из нескольких отделений, ярусов (франц.)], серебряный кофейник, серебряный заварочный чайник и серебряный поднос.
Тетушка Кэрри и мать Джулии, миссис Лэмберт, проводили дни в длинной узкой комнате с мебелью в стиле ампир.
На стенах в овальных рамах висели писанные маслом портреты тетушки Кэрри, ее покойного мужа, родителей ее мужа, и пастель, изображающая их убитого сына ребенком.
Здесь стояли их шкатулки для рукоделия, здесь они читали газеты - католическую "Ла Круа", "Ревю де Де-Монд" и местную ежедневную газету, здесь играли в домино по вечерам, кроме среды, когда к обеду приходили Abbe [аббат (франц.)] и Commandant La Garde [майор гвардии (франц.)], отставной офицер, здесь же они и ели, но когда приехала Джулия, они решили, что будет удобнее есть в столовой.
Тетушка Кэрри все еще носила траур по мужу и сыну.
Лишь в редкие, особенно теплые дни она снимала небольшую черную шаль, которую сама себе вывязывала тамбуром.
Миссис Лэмберт тоже ходила в черном, но когда к обеду приходили господин аббат и майор, она накидывала на плечи белую кружевную шаль, подаренную ей Джулией.
После обеда они вчетвером играли в plafond [плафон - карточная игра (франц.)] со ставкой два су за сотню.
Миссис Лэмберт, много лет прожившая на Джерси и до сих пор ездившая в Лондон, знала все о большом свете и говорила, что теперь многие играют в бридж-контракт, но майор возражал, что это годится для американцев, его же вполне удовлетворяет plafond, а аббат добавлял, что он лично очень сожалеет о висте, который совсем забыли в последнее время.
Ничего не поделаешь, люди редко бывают довольны тем, что они имеют, им подавай все новое да новое, и так без конца.
Каждое рождество Джулия посылала матери и тетке дорогие подарки, но они никогда не пускали их в ход.
Они с гордостью показывали подарки приятельницам - все эти чудесные вещи, которые прибывали из Лондона, - а затем заворачивали в папиросную бумагу и прятали в шкаф.
Джулия предложила матери автомобиль, но та отказалась.
Они так редко и недалеко выходили, что вполне могли проделать свой путь пешком; шофер станет воровать бензин; если он будет питаться вне дома, это их разорит, если в доме - выведет из душевного равновесия Аннет.
Аннет была их кухарка, экономка и горничная.
Она прослужила у тетушки Кэрри тридцать пять лет.
Черную работу делала ее племянница Анжель; но та была еще молода, ей не исполнилось и сорока, вряд ли удобно, чтобы в доме все время находился мужчина.
Джулию поместили в ту же комнату, где она жила девочкой, когда ее прислали к тетушке Кэрри на воспитание.
Это вызвало в ней какое-то особенно сентиментальное настроение; по правде говоря, несколько минут она была на грани слез.
Но Джулия очень легко втянулась в их образ жизни.
Выйдя замуж, тетушка Кэрри приняла католическую веру, и когда миссис Лэмберт потеряла мужа и навсегда поселилась в Сен-Мало, она под влиянием аббата в надлежащее время сделала то же.
Обе старые дамы были очень набожны.
Каждое утро они ходили к мессе, а по воскресениям - еще и к торжественной мессе.
Но, кроме церкви, они не бывали почти нигде.
Изредка наносили визит какой-нибудь соседке, которая лишилась одного из своих близких или, наоборот, отмечала помолвку внучки.
Они читали одни и те же газеты и один и тот же журнал, без конца что-то шили с благотворительной целью, играли в домино и слушали подаренный им Джулией радиоприемник.
Хотя аббат и майор обедали у них раз в неделю много лет подряд, каждую среду старушки приходили в страшное волнение.
Майор, с присущей военным прямотой, как они полагали, мог, не колеблясь, сказать, если бы какое-нибудь блюдо пришлось ему не по вкусу, и даже аббат, хоть и настоящий святой, имел свои склонности и предубеждения.
Например, ему очень нравилась камбала, но он не желал ее есть, если она не была поджарена на сливочном масле, а при тех ценах на масло, которые стояли после войны, это сущее разорение.
Утром в среду тетушка Кэрри брала ключи от винного погреба и собственноручно вынимала бутылку кларета.
То, что в ней оставалось после гостей, они с сестрой приканчивали к концу недели.
Старушки принялись опекать Джулию.
Пичкали ее ячменным отваром и страшно волновались, как бы ее где-нибудь не продуло.
По правде говоря, значительная часть их жизни была занята тем, что они избегали сквозняков.
Они заставляли Джулию лежать на диване и заботливо следили за тем, чтобы она прикрывала при этом ноги.
Они урезонивали Джулию по поводу ее одежды.
Эти шелковые чулки такие тонкие, что сквозь них все видно! А что она носит под платьем?
Тетушка Кэрри не удивится, если узнает, что ничего, кроме сорочки.
- Она и сорочки не носит, - сказала миссис Лэмберт.
- Что же тогда на ней надето?