Оливковые деревья, олеандры и лазурное море.
Мир и покой.
Порой меня ужасают монотонность, скука и вульгарность моей жизни.
Вы предлагали мне Красоту.
Я знаю, теперь уже поздно; я сама не понимала тогда, как вы мне дороги, я и не помышляла, что с годами вы будете все больше и больше значить для меня.
- Блаженство слышать это от вас, любимая.
Это вознаграждает меня за многое.
- Я бы сделала для вас все на свете.
Я была эгоистка.
Я погубила вашу жизнь, ибо сама не ведала, что творю.
Низкий голос Джулии дрожал, она откинула голову, ее шея вздымалась, как белая колонна.
Декольте открывало - и изрядно - ее маленькую упругую грудь; Джулия прижала к ней руки.
- Вы не должны так говорить, вы не должны так думать, - мягко ответил Чарлз.
- Вы всегда были само совершенство.
Другой вас мне не надо.
Ах, дорогая, жизнь так коротка, любовь так преходяща.
Трагедия в том, что иногда мы достигаем желаемого.
Когда я оглядываюсь сейчас назад, я вижу, что вы были мудрее, чем я.
"Какие мифы из тенистых рощ..."
Вы помните, кар там дальше?
"Ты, юноша прекрасный, никогда не бросишь петь, как лавр не сбросит листьев; любовник смелый, ты не стиснешь в страсти возлюбленной своей - но не беда: она неувядаема, и счастие с тобой, пока ты вечен и неистов". ("Ну и идиотство!")
- Какие прелестные строки, - вздохнула Джулия.
- Возможно, вы и правы.
Хей-хоу!
Чарлз продолжал читать наизусть.
Эту его привычку Джулия всегда находила несколько утомительной.
- "Ах, счастлива весенняя листва, которая не знает увяданья, и счастлив тот, чья музыка нова и так же бесконечна, как свиданье" ["Ода греческой вазе" английского поэта-романтика Джона Китса (1795-1821); пер. О.Чухонцева]. Но сейчас это давало ей возможность подумать.
Джулия уставилась немигающим взором на незажженный камин, словно завороженная совершенной красотой стихов.
Чарлз просто ничего не понял, это видно невооруженным глазом.
И чему тут удивляться.
Она была глуха к его страстным мольбам в течение двадцати лет, вполне естественно, если он решил, что все его упования тщетны.
Все равно что покорить Эверест. Если бы эти стойкие альпинисты, так долго и безуспешно пытавшиеся добраться до его вершины, вдруг обнаруживали пологую лестницу, которая туда ведет, они бы просто не поверили своим глазам; они бы подумали, что перед ними ловушка.
Джулия почувствовала, что надо поставить точки хоть над несколькими "i". Она должна, так сказать, подать руку помощи усталому пилигриму.
- Уже поздно, - мягко сказала она.
- Покажите мне новый рисунок, и я поеду домой.
Чарлз встал, и она протянула ему обе руки, чтобы он помог ей подняться с дивана.
Они пошли наверх.
Пижама и халат Чарлза лежали аккуратно сложенные на стуле.
- Как вы, холостяки, хорошо устраиваетесь.
Такая уютная, симпатичная спальня.
Чарлз снял оправленный в рамку рисунок со стены и поднес его к свету, чтобы Джулия могла лучше его рассмотреть.
Это был сделанный карандашом портрет полноватой женщины в чепчике и платье с низким вырезом и рукавами с буфами.
Женщина показалась Джулии некрасивой, платье - смешным.
- Восхитительно! - вскричала она.
- Я знал, что вам понравится.
Хороший рисунок, верно?
- Поразительный.
Чарлз повесил картинку обратно на гвоздь.
Когда он снова обернулся к Джулии, она стояла у кровати, как черкешенка-полонянка, которую главный евнух привел на обозрение великому визирю; в ее позе была прелестная нерешительность - казалось, она вот-вот отпрянет назад - и вместе с тем ожидание непорочной девы, стоящей на пороге своего королевства.
Джулия испустила томный вздох.