Темное благословение
Его всегда пугала возможность нападения по ночам, поэтому Пол спал тревожно, несмотря на утомление от долгого перехода.
На рассвете, выпутавшись из одеяла, он почувствовал в себе все то же опостылевшее изнеможение.
Пол разгреб ногой пепел на останках костра, позавтракал жесткой четвертинкой вареного кролика и запил холодное мясо глотком тухлой воды с терпким запахом тины.
Защелкнув на талии медную пряжку патронташа, он перепрыгнул через канаву и поднялся по насыпи к пустому четырехполосному шоссе, бетонное покрытие которого устилали сгнившая листва и отвратительный на вид мусор, брошенный давным-давно спешно уходившими людьми, чьим единственным желанием было бегство – бегство одних от других.
Однако Пол, всегда отличавшийся самостоятельностью, шел туда, откуда бежали люди. Он шел в города, следуя теории, что они теперь покинуты и, значит, незаразны.
Густой туман опустился на притихшую страну, и Пол на секунду остановился, озираясь в поисках нужного направления.
На противоположной обочине он заметил брошенную машину – последняя модель с откидным верхом, но ржавая, со спущенными шинами и дорожным талоном за прошлый год. Почти наверняка без горючего.
По-видимому, владелец избавился от нее во время массового исхода. Пол доверился ее курсу на север, словно стрелке компаса.
Он повернул направо и зашагал по шоссе на юг.
Где-то там, немного впереди, в сером тумане лежали окраины Хьюстона.
Перед закатом вечернего солнца он увидел высокую линию горизонта и понял, что его путешествие подошло к концу.
Иногда путь пролегал мимо опустевших коттеджей или выгоревших закусочных по краям дороги, но он ни разу не заглядывал в них, зная, что искать там еду бесполезно.
Исход начисто опустошил эти строения.
Поживиться можно будет в сердце метрополии, подумал он, там, где истерия за какие-то часы изгнала всех людей из их квартир и домов.
Пол вдруг застыл на шоссе в пелене тумана и прислушался.
Шаги вдалеке… Шаги и голос, рассеянно напевавший песню.
Ни один другой звук не тревожил могильную тишину, которая когда-то была заполнена ревом огромного города.
Тревога сжала его сердце холодными липкими пальцами.
Судя по хриплому и нестройному пению, это был пожилой человек.
Пол нащупал кобуру и вытащил револьвер, который он прихватил в опустевшем полицейском участке.
– Эй, кожистый! Стой, где стоишь!– закричал он в туман.– У меня оружие.
Шаги и песня оборвались.
Напрягая зрение, Пол всмотрелся в клубящийся саван тумана.
Старик ответил через минуту:
– Что-то темновато тут, сынок, правда?
Совсем тебя не вижу.
Лучше подойди поближе.
Я не кожистый.
Горло Пола сжал спазм отвращения.
– Не обманывай, старый пес.
Здоровый человек не станет петь. Ему ни к чему чужое внимание.
Прочь с дороги!
Я иду на юг и если увижу тебя, то пристрелю, как собаку.
Шевелись! Мне некогда!
– Конечно, сынок.
Я шевелюсь, шевелюсь.
Но я не кожистый.
А пою просто так – чтобы составить себе компанию.
Чума меня теперь не волнует.
Я двигаюсь на север – туда, где есть люди. И если какой-нибудь кожистый услышит мое пение… Ну и что? Я попрошу его не приближаться ко мне.
Хотя…что хорошего быть здоровым, если ты одинок?
Старик говорил, но Пол слышал, как тот чавкал через канаву и продирался сквозь кустарник.
Его охватило сомнение.
Возможно, старый чудак действительно не кожистый.
Обычно жертвы чумы, рыдая, умоляли удовлетворить их странное и страстное желание – потрогать руками здоровую кожу, ощутить ее под своими влажными серыми ладонями.
Но Пол не стал искушать судьбу.
– Оставайся в кустах, пока я не пройду,– крикнул он.
– Хорошо, сынок.
Иди своей дорогой.