Священник ответил не сразу.
– Это наш секрет.
Ну да ладно… Я расскажу.
В гавани заякорен танкер.
Люди покидали город слишком быстро, чтобы позаботиться о нем.
Машин было мало, и топлива в Галвестоне хватило всем.
Чуть дальше на север их бросали на дорогах, где попало.
Однако наш остров расположен в стороне от основных междугородных трасс, поэтому за бензином к нам никто не приезжал.
Сейчас мы пользуемся техникой, оставленной в ремонтных мастерских.
К сожалению, у большей части машин что-нибудь не в порядке, а механиков для их починки у нас нет.
Пол не стал упоминать, что он знает эту работу.
У священника могли появиться плохие идеи.
Он замкнулся в мрачном молчании. А машина тем временем мчалась к побережью.
Пол смотрел на затылки священников, чьи силуэты четко выделялись на фоне освещенного фарами асфальта.
Они совершенно не беспокоились о своей болезни.
Мендельхаус был небольшого роста, с коротко подстриженными белокурыми волосами и густыми бровями.
Его худощавое аристократическое лицо выглядело болезненно-серым, но довольно веселым и симпатичным.
Таким могло быть лицо аскета, но из-за проворных синих глаз оно казалось слишком живым и подвижным для мистика, погруженного в свой внутренний духовный мир.
Вильямсон же был проще и несмотря на черную сутану выделялся флегматичным видом.
– Как вам нравится наш план?– спросил отец Мендельхаус.
– Какой еще план?– ворчливо буркнул Пол.
– Как? Неужели юноша вам ничего не рассказал?
Мы хотим сделать этот остров убежищем для гиперов – для тех людей, которые решили очистить себя от похоти касаний и обратить свои взоры на воссоздание разрушенного мира.
Мы даже пытаемся изучать вновь обретенные свойства психики.
У нас есть такие замечательные умы, как доктор Рельмон из фордхэмского госпиталя и отец Сейс из Нотр-Дама. А недавно два биолога из бостонского университета…
– Неужели кожистые пытаются вылечить чуму?– с изумлением спросил Пол.
Мендельхаус весело рассмеялся.
– Я не говорил о лечении, сын мой.
Я говорил о ее исследовании.
– А зачем?
– Чтобы знать, как с ней жить.
Вещи становятся злыми только из-за неправильного отношения к ним – этому нас учит философия древних.
Возьмем, к примеру, морфий. Как одно из творений Создателя, он безусловно хорош – особенно, если его в малых дозах используют для ослабления боли.
Когда же им злоупотребляет наркоман, морфий превращается в зло.
Мы помним об этом, изучая невродерму.
Пол презрительно фыркнул.
– Вся ясно. Значит, проказа становится злом только в том случае, если больной злоупотребил микробом, верно?
Священник снова засмеялся.
– Тут вы меня срезали.
Но я не философ.
И вам не следует сравнивать невродерму с проказой.
Пол вздрогнул.
– Ах, мне не следует, черт вас возьми?
Да она в сотню раз хуже!
– Вот как?
И вы можете объяснить мне, чем она хуже?
Возможно, вы знаете симптомы?
Пол замолчал, перебирая их в уме: бесцветные пятна на коже; небольшое, но постоянное нервное возбуждение; галлюцинации и безумное желание заражать других.
Все это казалось ему довольно плохим. И он перечислил симптомы вслух.
– Конечно, люди не умирают от этого,– добавил он.– Но что же лучше – смерть или безумие?