Подмигнув Полу, Мендельхаус ехидно зашептал:
– Сиверс считает мазохизмом то, что мы соблюдаем пост и принимаем обеты.
А сам сидит здесь, выдирает клочья собственной кожи и рассматривает их через увеличительное стекло.
– Уйдите, проповедник!– взревел ученый.
Мендельхаус насмешливо хохотнул, кивнул Полу на кресло и покинул лабораторию.
Пол неохотно сел, наблюдая за спиной Сиверса.
– На самом деле эти черноризники довольно милые и славные люди,– добродушно произнес ученый.– Если бы они еще перестали обращать меня в свою веру…
– Доктор, может быть мне лучше тоже…
– Спокойно!
Ты мне надоел, поэтому сиди и молчи. Я не могу позволять людям вбегать и выбегать отсюда.
Если пришел, то, будь добр, оставайся.
Пол промолчал.
Он так пока и не понял – был ли Сиверс кожистым или не был.
Лабораторный халат коротышки задрался вверх, заслонив затылок и шею.
Рукава закрывали запястья, кисти рук были в перчатках, а узелок белого шнурка на затылке подсказывал Полу, что на докторе есть еще и марлевая повязка.
Уши выглядели ярко-розовыми, но их цвет ничего не говорил, так как серость чумы пропитывала всю кожу лишь через несколько месяцев после заражения.
Однако Пол догадывался, что доктор болен. Перчатки и повязку он носил для того, чтобы сохранить стерильность оборудования.
Пол бесцельно осматривал комнату.
Около стен стояло несколько стеклянных клеток с крысами.
Клетки казались герметичными – от них тянулись патрубки принудительной вентиляции.
Больше половины крыс были отмечены следами чумы на различной стадии невродермы.
Некоторые из них имели бритые пятна кожи – особенно, в тех местах, где болезнь появилась недавно и проявила себя наиболее мощно.
У Пола возникло странное чувство, что крысы следят за ним.
Он вздрогнул и отвернулся.
Осмотрев лабиринт стеллажей и груды лабораторной посуды, Пол перевел свой взгляд на пару полусфер, которые висели на стене, словно охотничьи трофеи.
По углублениям в центре он узнал в них две половинки одного из метеоритов.
Чуть дальше виднелся плакат с десятком наклеенных печатаных страниц.
Следующий плакат содержал четыре фотографии бородатых ученых из другого века.
Скорее всего, Сиверс вырезал их из какого-то журнала или книги.
Ничего особенного в лаборатории не было.
Она пропахла пылью и какими-то кислотами.
Внезапно кресло Сиверса заскрипело.
– Вот и проверил,– сказал он сам себе.– Еще одна загадка.
Сорок процентов роста!
Он отбросил огрызок карандаша и быстро повернулся.
Пол увидел круглое толстое лицо с блестящими глазами.
Темное и рваное пятно невродермы поднималось от подбородка ко лбу. Оно разделялось ртом, закрывало правую щеку и придавало ученому сходство с бульдогом какой-то смешанной черно-белой масти.
– Проверил!– гаркнул он и самодовольно улыбнулся.
– Что проверили?
Ученый закатал рукав, показывая полоску лейкопластыря на левом локте, который был покрыт пятном болезни.
– Вот, смотри,– произнес он.– Две недели назад это место было нормальным.
Я взял отсюда квадратный сантиметр кожи и подсчитал количество нервных окончаний.
Прошло немного времени, и дерма захватила этот участок.
Сегодня я срезал еще один квадратный сантиметр и сделал пересчет.
Представь себе, сорок процентов роста!
Пол недоверчиво поднял брови.
То, что невродерма повышала чувствительность, было известно давно. Но чтобы она создавала новые нервные окончания… Нет, в такое он поверить не мог.
– Я потом пересчитаю в третий раз,– радостно пообещал ему Сиверс.– Одно место показало шестьдесят пять процентов.
Что скажешь, а?
Расторопные маленькие твари!