Тонкие губы Мендельхауса сжались еще больше.
– Вы стреляли…
– Я не убил его,– поспешно ответил Пол.– Только ранил в руку.
Один из братьев позаботится о нем.
Простите меня, отец, но он погнался за мной…
Священник молча смотрел в сторону, по-прежнему сдерживая гнев.
– Я рад, что вы рассказали мне об этом,– произнес он тихо.– Впрочем, мы предполагали подобное.
Но почему вы покинули монастырь?
Здесь вам ничего не угрожает, а яхту для вас подготовят другие.
Я же просил, чтобы вы оставались в своей комнате.
Я не ручаюсь за вашу безопасность, если вы еще раз выйдете за пределы здания.
Его голос звучал как команда. Пол медленно кивнул и зашагал по коридору.
– Юная леди спрашивала о вас,– крикнул ему вслед священник.
Пол остановился.
– Как она?
– Думаю, что кризис миновал.
Угроза инфекции приостановлена.
Но состояние нервов не столь прекрасно.
Она в глубокой депрессии и порою впадает в истерику.
Он замолчал, затем сказал, понизив голос:
– Центром ее истерии стали вы, молодой человек.
Иногда у нее возникает идея, что она касается вас. И тогда девушка бредит и кричит, что не должна была делать этого.
Пол сердито развернулся, придумывая колкость в ответ. Но священник продолжал:
– Сиверс провел с ней беседу, а потом и психолог – одна из наших сестер.
Кажется, это немного помогло.
Сейчас девушка спит.
Однако не знаю, как много она поняла из рассказа Сиверса.
Она ошеломлена: сложные последствия боли, шока, инфекции и еще… Какое-то чувство вины, испуг, истерия, плюс другие проблемы. Морфий тоже не проясняет ум.
Но хуже всего то, что она знает о вашем бегстве от нее.
– Я бегу от чумы, понятно!– закричал Пол.– От чумы, а не от Виллии!
Мендельхаус печально хмыкнул.
Он отвернулся и вошел в часовню, открыв скрипучую дверь.
Створки качнулись назад и захлопнулись. Пол мельком увидел освещенный свечами алтарь, деревянное распятие и море монашеских ряс, вздымавшееся над церковными скамьями в ожидании, когда священнослужитель войдет в святилище и возвестит о начале мессы.
Пол вяло подумал, что сейчас воскресенье.
Он вернулся в главный коридор и вдруг понял, что идет к Виллии.
Дверь в ее палату была приоткрыта. Пол резко остановился, боясь, что она увидит его.
Через секунду он сделал шаг и заметил темную массу ее волос, разбросанных по подушке.
Одна из сестер расчесала их и разложила, как темные волны, блестевшие при свете свечи.
Виллия спала.
Свеча на миг испугала Пола, наведя на мысль о смертном ложе и таинстве рока.
Но рядом лежал журнал с загнутой страницей – очевидно, кто-то недавно читал ей вслух.
Он стоял в дверях, наблюдая за медленными колебаниями ее груди.
Свежая, юная, стройная – даже в этом грубом хлопчатобумажном платье, которое они ей дали. Даже с этой голубовато-белой бледностью кожи, которая вскоре станет такой же серой, как облачное небо зимних сумерек.
Ее рот слегка раздвинулся, и он отступил на шаг.
Но губы застыли, сверкая влагой и обнажая ровные белые зубы.
Тонко очерченное лицо утопало в подушке.
А потом ее челюсти вдруг сжались.
Неожиданно из нижней залы донесся таинственный и высокий голос, наполнивший здание эхом полунапевной грегорианской вести:
– Asperges me, Domine, hissopo, et mundabor… Священник начал мессу.
Как только полились звуки гимна, пальцы девушки сжались в кулаки.