— Не знаю.
Но потом он передумал.
— Пустяки! Значит, он говорил не всерьез.
Просто он пошутил!
— Нет, он не шутил; он даже проехал с ней по дороге на станцию.
— Но все-таки не увез ее!
Обе продолжали молча работать. Вдруг Тэсс расплакалась.
— Эх! — сказала Мэриэн.
— Зря я тебе рассказала.
— Нет.
Это ты хорошо сделала!
Я совсем руки опустила и не понимала, чем это может кончиться!
Я должна была чаще ему писать.
Он сказал, что приехать я к нему не могу, но не запрещал писать сколько мне вздумается.
Больше я не буду так жить!
Я была не права, когда позволила ему все за меня решать!
В полутемном сарае сгущались сумерки, и больше нельзя было работать.
Вернувшись в тот вечер домой, в свою маленькую, выбеленную известкой комнату, Тэсс тотчас же начала писать письмо Клэру.
Но кончить его не могла, потому что ею овладели сомнения.
Потом она сняла кольцо с ленточки, на которой носила его у сердца, надела на палец и так легла спать, словно хотела убедить себя в том, что она действительно жена этого ушедшего от нее человека, который сразу после разлуки с ней мог предложить Изз ехать с ним за море.
Зная это, могла ли она обращаться к нему с мольбами и не скрывать, что продолжает его любить?
44
После того, что Тэсс услышала в риге, мысли ее снова обратились к дому пастора в далеком Эмминстере — не раз она вспоминала о нем за последнее время.
Ей было сказано, что письмо Клэру она может отправить через его родителей, если пожелает ему написать, а в случае каких-либо затруднений может обратиться непосредственно к ним.
Но сознание, что она не имеет на него никаких моральных прав, не позволяло ей писать; в результате для семьи Клэра ее словно и на свете не было, — так же, как перестала она после замужества существовать для своих родителей.
Она как бы отрезала себя и от тех и от других, что вполне соответствовало независимому ее характеру: ничего не хотела она получать из милости или сострадания, которых, по здравому рассуждению, не заслуживала.
Она решила положиться только на себя и не извлекать пользы из формального родства с чужой семьей — родства, обретенного ею только потому, что один из членов этой семьи, действуя под влиянием минутного порыва, написал свое имя в церковной книге рядом с ее именем.
Но рассказ Изз задел ее так больно, что подобное самоотречение оказалось свыше ее сил.
Почему муж ей не написал?
Он ясно сказал, что даст знать, где обоснуется; но он не написал ни строчки, не сообщил своего адреса.
Неужели он действительно равнодушен к ней?
А может быть, он болен и первый шаг следует сделать ей?
Конечно, у нее хватит смелости зайти к его родителям, навести справки и сказать, как огорчает ее его молчание.
Если отец Энджела действительно хороший человек, как она слыхала, то он поймет, в каком она отчаянии.
О своем бедственном положении она умолчит.
Уйти с фермы в будний день она не могла. Оставалось только воскресенье.
Через меловое плоскогорье, где находился Флинтком-Эш, еще не была проложена железная дорога, и ей предстояло идти пешком.
В оба конца ей нужно было сделать тридцать миль, и, чтобы вернуться вовремя, она решила встать как можно раньше.
Через две недели, когда снег стаял и ударили морозы, Тэсс решила отправиться в путь, пользуясь тем, что дорога хорошая.
В воскресенье, в четыре часа утра, она спустилась по лестнице и вышла под звездное небо.
Погода ей благоприятствовала, земля звенела под ее ногами, как наковальня.
Мэриэн и Изз приняли близко к сердцу эту экскурсию, зная, что она имеет отношение к Клэру.
Жили они в домике на той же улице и пришли снарядить Тэсс в путь. Они убедили ее надеть лучшее платье, чтобы покорить сердце свекра и свекрови, хотя Тэсс колебалась, зная, что старый мистер Клэр придерживается суровых кальвинистских догматов.
Уже год прошел со дня ее свадьбы, но у Тэсс еще осталось кое-что из нарядов, и она могла одеться очень мило, как простая деревенская девушка, не гоняющаяся за модой: серое платье из мягкой шерстяной материи, отделанное рюшем из белого крепа, подчеркивающим розовый тон шеи и щек, черный бархатный жакет и шляпа.
— Какая жалость, что твой муж не может сейчас на тебя поглядеть! Ты настоящая красавица! — сказала Изз Хюэт, любуясь Тэсс, когда та стояла на пороге дома, освещенная стальным светом звезд, а за спиной ее мерцало желтое пламя свечи.
Изз великодушно забыла о самой себе — да иначе и быть не могло: ни одна женщина, если сердце у нее было больше ореха, не могла питать вражду к Тэсс, потому что ее доброта и исключительная душевная сила легко побеждали низменные женские чувства — злобу и зависть.
Еще раз оправив ее платье и смахнув пылинки с жакета, они отпустили ее, и она исчезла в жемчужных предрассветных сумерках.
Они услышали, как ее башмаки начали постукивать по твердой дороге, когда она ускорила шаги.
Даже Изз желала ей удачи, и, не видя в этом особой добродетели, радовалась, что в минуту искушения не причинила зла своей подруге.
Год тому назад Клэр женился на Тэсс, и почти год прошел с тех пор, как он с ней расстался.