Однако растерянность его продолжалась недолго, ибо, как только он утратил власть над собой, к Тэсс вернулось самообладание и она, быстро отойдя от сарая, продолжила путь.
Как только она собралась с мыслями, ее ужаснула перемена, происшедшая с ним и с ней.
Он, виновник ее гибели, пережил духовное возрождение, тогда как она оставалась непросветленной.
И — как в легенде — достаточно было сладострастному образу внезапно появиться перед алтарем, чтобы пламя фанатизма почти угасло.
Шла она, не оглядываясь.
Казалось, не только спина ее, но и одежда наделены способностью ощущать на себе взгляды, — Тэсс чудилось, что он, стоя в сарае, провожает ее глазами.
До этой встречи ее душу давила безмерная тяжесть — но и только, — а теперь в ее настроении произошла перемена: тоска по любви, которой она была лишена так долго, уступила, место чуть ли не физическому ощущению неумолимости прошлого, все еще державшего ее в тисках.
Сознание былой вины перешло в отчаяние. Она надеялась, что между прошлым и настоящим встанет стена, но надежда не сбылась.
Прошлое не может стать прошлым, пока она сама не уйдет в прошлое.
Поглощенная этими мыслями, она пересекла под прямым углом северную часть Дороги Вязов и вскоре увидела перед собой белую тропу, поднимавшуюся на плоскогорье, по которому предстояло ей пройти остальную часть пути.
Сухая белизна дороги уныло уходила вдаль, и не видно было на ней ни людей, ни повозок, лишь кое-где на холодной, бесплодной земле лежал лошадиный навоз.
Медленно поднимаясь в гору, Тэсс услышала за собой шаги и, оглянувшись, увидела хорошо знакомую фигуру в столь странно сидевшей на ней одежде методиста — увидела того единственного человека, с которым надеялась до самой смерти не встречаться.
Впрочем, для размышлений или попытки убежать времени не было, и она, стараясь остаться спокойной, подчинилась неизбежному — позволила ему догнать себя.
Она заметила, что он очень возбужден, но не быстрой ходьбой, а обуревавшими его чувствами.
— Тэсс! — окликнул он.
Она не оглянулась, но замедлила шаги.
— Тэсс! — повторил он.
— Это я, Алек д'Эрбервилль.
Тогда она повернулась к нему, и он подошел к ней.
— Вижу, что вы, — холодно сказала она.
— Как… и это все?
Впрочем, большего я не заслуживаю… Конечно, — усмехнувшись, добавил он, — я кажусь вам немного смешным в таком виде.
Но с этим я должен примириться… Я слышал, что вы уехали, но никто не знал куда.
Тэсс, вы удивляетесь, почему я пошел за вами?
— Да, пожалуй; и от всего сердца жалею, что пошли!
— Вы имеете право так говорить, — мрачно отозвался он, пока они, к большому огорчению Тэсс, рядом поднимались в гору.
— Но не заблуждайтесь на мой счет, я прошу об этом, потому что действительно мог ввести вас в заблуждение, когда вы заметили — если только вы заметили, — как взволновало меня ваше неожиданное появление.
Но это было лишь минутное замешательство, что вполне естественно, если принять во внимание, кем вы для меня были.
Бог помог мне преодолеть его, и тотчас же я понял, что мой долг спасти от неминуемого гнева божия — смейтесь, если хотите! — прежде всего ту женщину, которой я причинил такое зло.
И я догнал вас, имея в виду только эту цель.
Легкое презрение слышалось в ее голосе, когда она сказала:
— А себя-то вы спасли?
Говорят врачу: «Исцелись сам».
— О, это произошло помимо меня, — бесстрастно сказал он.
— Как я уже говорил своим слушателям, это сделало провидение.
Как бы вы ни презирали меня, Тэсс, ничто не может сравниться с тем презрением, какое питаю я к самому себе — к ветхому Адаму прошлых дней!
Но я могу рассказать вам о том, как произошло мое обращение, надеюсь, вы заинтересуетесь этим настолько, чтобы выслушать.
Слыхали ли вы когда-нибудь об эмминстерском священнике? О старом мистере Клэре, одном из самых искренних проповедников своей доктрины. Об одном из немногих ревностных людей, оставшихся в церкви. Правда, он не столь ревностен, как то крайнее крыло христиан, к которому принадлежу я, но тем не менее является исключением среди духовенства, ибо священники помоложе разжижили истинные догматы веры софистикой, и теперь осталась от них лишь тень того, чем были они раньше.
Я расхожусь с ним только в вопросе взаимоотношения церкви и государства — в толковании текста
«Уйдите от них и пребудьте отдельно, сказал Господь».
Я твердо верю, что мистер Клэр был смиренным орудием спасения большего числа душ в этих краях, чем кто бы то ни было другой в Англии.
Вы о нем слыхали?
— Слыхала, — ответила она.
— Года два-три тому назад он выступил с проповедью в Трэнтридже по поручению какого-то миссионерского общества. И я, жалкий негодяй, я оскорбил его, когда он самоотверженно старался меня образумить и указать мне истинный путь.
Он не рассердился на меня, он сказал только, что когда-нибудь я почувствую веяние духа — и те, что приходят издеваться, остаются иногда для молитвы.
В его словах была странная сила.
Они запали мне в душу.
Однако смерть матери явилась самым сильным толчком; и мало-помалу я прозрел.
С тех пор единственным моим желанием было передавать благую весть другим людям, и это я пытался делать сегодня. Впрочем, в этих краях я начал проповедовать недавно.
Первые месяцы моего служения я провел на севере Англии, среди чужих мне людей, где предпочел сделать первые неумелые попытки, чтобы приобрести смелость для самого сурового из всех испытаний искренности — смелость для того, чтобы обратиться с проповедью к тем, кто знал меня раньше, кто принимал участие в моей греховной жизни.