Если бы только вы знали, Тэсс, как приятно закатить пощечину самому себе, я не сомневаюсь, что вы…
— Замолчите! — страстно воскликнула она и, отвернувшись от него, прислонилась к изгороди.
— Я не верю в такие внезапные обращения!
Я возмущена тем, что вы можете так со мной говорить, хотя вы знаете… знаете, какое зло вы мне причинили!
Вы и вам подобные наслаждаетесь жизнью, обрекая таких, как я, на черную тоску! А потом, когда вам все надоедает, неплохо подумать и о том, чтобы обратиться к богу и обеспечить себе райское блаженство!
Я вам не верю! Все это мне противно!
— Тэсс, — сказал он, — не говорите так!
Мне это было как внезапно вспыхнувший свет!
А вы мне не верите!
Чему вы не верите?
— Вашему обращению.
Вашей религиозности.
— Почему?
Она ответила, понизив голос:
— Потому что человек, который лучше вас, не верит в это.
— Вот она, женская логика!
Кто же этот человек?
— Я не могу вам сказать.
— Хорошо, — отозвался он, словно с трудом сдерживая раздражение, — боже сохрани, чтобы я назвал себя хорошим человеком, и вы слышите — я этого не говорю!
Действительно, я новичок на пути добродетели, но иногда новообращенные бывают самыми дальнозоркими людьми.
— Да, — грустно произнесла она.
— Но я не могу поверить в ваше обращение.
Боюсь, Алек, что такие порывы длятся недолго.
С этими словами она отошла от изгороди, к которой прислонилась, и повернулась к нему лицом. Его взгляд упал на знакомое лицо и фигуру и не мог от них оторваться.
Низменные наклонности в нем теперь, конечно, не проявлялись, но они не были вырваны с корнем, не были даже до конца побеждены.
— Не смотрите на меня так, — сказал он вдруг.
Тэсс, не думавшая о том, какое она может произвести впечатление, тотчас же опустила свои большие темные глаза и, вспыхнув, пробормотала:
— Простите!
И снова овладело ею то мучительное чувство, какое часто испытывала она и раньше: чувство виновности в том, что природа дала ей эту телесную оболочку.
— Нет!
Не просите у меня прощения.
Но вы надели вуаль, чтобы скрыть свое красивое лицо, — почему же вы ее не опустите?
Она опустила вуаль, быстро сказав:
— Я надела ее от ветра.
— Быть может, моя просьба груба, — продолжал он, — но мне не следует слишком часто смотреть на вас.
Это может быть опасно.
— Шш… — остановила его Тэсс.
— Женские лица имели слишком большую власть надо мной, и у меня есть основания их бояться!
Евангелисту не должно быть никакого дела до них, а мне они напоминают прошлое, которое я хотел бы забыть!
После этого они перебрасывались только отдельными замечаниями, продолжая идти рядом. Тэсс недоумевала, долго ли он думает идти с ней, но не хотела сама отсылать его назад.
Часто на воротах и перелазах им попадались тексты из Священного писания, выведенные красной или синей краской, и она спросила его, не знает ли он, чья это работа.
Он ответил, что он сам и другие лица, проповедующие в этой округе, наняли человека, который пишет такие напоминания, ибо нужно использовать все средства, чтобы воздействовать на души грешников.
Наконец они подошли к тому месту, которое носит название
«Крест в руке».
Это было самое унылое место на всем пустынном белом плоскогорье.
Оно было настолько лишено того очарования, какое ищут в пейзаже художники и любители красивых видов, что обрело иную красоту — само безобразие его дышало красотой трагической и мрачной.
Название свое оно получило от стоявшего здесь каменного столба с грубым изображением человеческой руки, высеченного из породы, не добываемой в здешних каменоломнях.
Об истории этого столба и о цели, с какой он был поставлен, ходили противоречивые рассказы.
Одни утверждали, что когда-то тут стоял крест, от которого остался теперь только этот обрубок, другие — что всегда он был таким, а поставлен здесь как веха, отмечающая какую-то границу или место встречи.
Но какова бы ни была история этого камня, место, где он стоит, казалось и кажется зловещим или торжественным, в зависимости от настроения, и производит впечатление даже на самого флегматичного прохожего.