— Гм… а я-то был так уверен, — встревоженно проговорил он.
— Я верю в дух нагорной проповеди, в это верит и дорогой мой муж.
Но я не верю…
И она перечислила все, что отрицала в религии.
— Понимаю, — сухо сказал д'Эрбервилль, — вы принимаете все, во что верит дорогой ваш муж, а все, что отрицает он, отрицаете и вы, не рассуждая и не задумываясь.
Как это по-женски!
Он поработил ваш ум.
— Да, потому что он все знает! — воскликнула она с такой горячей простодушной верой в Энджела Клэра, какую не только он, но и человек более совершенный вряд ли мог бы заслужить.
— Но не следует усваивать целиком чьи бы то ни было скептические взгляды.
Нечего сказать — хорош ваш муж, если он учит вас скептицизму!
— Он никогда не навязывал мне своих взглядов.
И никогда не хотел говорить со мной об этом.
А я рассуждала так: то, во что верит он, хорошо знакомый с разными доктринами, ближе к истине, чем мои убеждения, потому что я никогда никаких доктрин не изучала.
— Ну, а что он говорил?
Хоть что-нибудь должен же был он говорить?
Она задумалась; отдельные замечания Энджела Клэра она запомнила слово в слово, даже если смысл был ей непонятен, и сейчас повторила жестокий полемический силлогизм, который слышала от него, когда он размышлял при ней вслух, что случалось с ним нередко.
С удивительной точностью она воспроизвела даже манеру говорить и интонации Клэра.
— Скажите еще раз, — попросил д'Эрбервилль, который слушал с глубоким вниманием.
Она повиновалась, а д'Эрбервилль шепотом повторял за ней слова.
— Быть может, вы еще что-нибудь запомнили? — спросил он.
— Однажды он сказал вот что… И она повторила аргументы, которые можно было бы найти в целом ряде произведений начиная от «Dictionnaire Philosophique» и кончая научными очерками Гексли.
— Как это вы запомнили?
— Я хотела верить в то, во что верит он, хотя он этого и не просил. И мне удалось выпытать у него кое-что.
Не могу сказать, чтобы я все это хорошо понимала, но я знаю, что это правда.
— Гм… Любопытно, что вы меня учите тому, чего сами не знаете.
Он глубоко задумался.
— Вот я и пошла по его дороге, — продолжала она.
— Мне не хотелось, чтобы пути у нас были разные.
Что хорошо для него — то хорошо и для меня.
— А ему известно, что вы такой же скептик, как и он?
— Нет… если я и скептик, то я никогда ему об этом не говорила.
— Ну, Тэсс, теперь вы находитесь в лучшем положении, чем я!
Вы не верите в мою религию, и поэтому вам не нужно ее проповедовать, совесть вас за это не упрекает.
А я верю, что проповедовать я должен, — и трепещу, потому что я отказался от проповеди и не сумел справиться со своей страстью к вам.
— Что?
— Да, — сказал он устало, — весь этот путь я прошел сегодня, чтобы увидеть вас.
Но, выходя из дому, я хотел идти на кэстербриджскую ярмарку, где должен был сегодня в половине третьего говорить с фургона проповедь, и сейчас все братья ждут меня там.
Вот и объявление.
Он вытащил из кармана объявление, возвещавшее о дне, часе и месте собрания, на котором он, д'Эрбервилль, должен был проповедовать слово божие.
— Но ведь вы же опоздаете! — воскликнула Тэсс, взглянув на часы.
— Я уже опоздал.
— И вы действительно обещали говорить проповедь?..
— Да, обещал, но говорить не буду, потому что меня сжигает желание видеть женщину, которую я когда-то презирал! Нет, клянусь честью, вас я никогда не презирал! Иначе я бы не мог любить вас теперь!
Не презирал, потому что вы, несмотря ни на что, — чистая женщина. Как быстро и решительно ушли вы от меня, когда поняли создавшееся положение! Вы не сделались моей игрушкой. И потому есть на свете женщина, к которой я не чувствую презрения, и женщина эта — вы.
Ну, а теперь у вас есть основания презирать меня.
Я думал, что поклоняюсь господу на горних высотах, но вижу, что все еще служу в рощах!
Ха-ха!
— О Алек д'Эрбервилль, что же это значит?
Что я сделала?
— Что вы сделали? — переспросил он глумливо.