Между тем остальные работники удобно расположились на разбросанной у скирды соломе.
— Как видите, я опять здесь, — сказал д'Эрбервилль.
— Зачем вы меня мучаете! — воскликнула она, и казалось, все ее существо дышало укоризной.
— Я мучаю вас?
Мне кажется, я могу спросить, зачем вы меня мучаете?
— Но я вас не мучаю!
— Да?
Ошибаетесь!
Вы меня преследуете.
Сейчас вы посмотрели на меня с горьким упреком — вот такими я вижу ваши глаза и днем и ночью!
Тэсс, с тех пор как вы рассказали мне о нашем ребенке, все мои чувства, стремившиеся к небу, внезапно устремились к вам, словно шлюзы открылись и поток ринулся в новое русло.
Русло веры отныне высохло; и это сделали вы, вы!
Она молча смотрела на него.
— Как, неужели вы совсем отказались от проповедования?! — воскликнула она.
Хотя она в известной мере и восприняла от Энджела скептицизм современной мысли — во всяком случае настолько, чтобы презирать чересчур бурное проявление религиозного энтузиазма, но сейчас она немного испугалась, как испугалась бы всякая женщина на ее месте.
С деланной суровостью д'Эрбервилль ответил: — Окончательно.
Я нарушил все обязательства с того дня, когда должен был произносить проповедь перед пьяницами на кэстербриджской ярмарке.
Черт его знает, что думают теперь обо мне братья!
Ха-ха!
Братья!
Несомненно, они обо мне молятся, оплакивают мое отступничество. По-своему они неплохие люди; но мне-то что?
Мог ли я по-прежнему делать то, во что перестал верить? Это было бы самым гнусным лицемерием!
Среди них я бы играл роль Гименея или Александра, которых препроводили к сатане, чтобы они отучились кощунствовать.
О, как вы мне отомстили!
Я встретил вас, невинную, — и обольстил.
Через четыре года вы встречаете меня, ревностного христианина, — и производите на меня такое впечатление, что, быть может, меня ждет теперь вечная погибель.
Нет, Тэсс, моя кузиночка, как я вас называл в былые времена, ведь это только болтовня, и незачем вам делать такое озабоченное лицо.
Конечно, вы виноваты только в том, что сохранили хорошенькое личико и красивую фигуру.
Я вас увидел на верхушке скирды, когда вы меня еще не заметили… Этот узкий фартук обрисовывает вашу фигуру, а чепчик… вам, девушкам-работницам, во избежание беды лучше не носить таких чепчиков.
Несколько секунд он молчал и смотрел на нее, потом с циничным смешком добавил:
— Думаю, если бы холостяк-апостол, чьим представителем я себя мнил, увидел такое хорошенькое личико — он, как и я, позабыл бы о своем долге.
Тэсс хотела было возразить, но эти последние слова лишили ее дара речи, и д'Эрбервилль продолжал как ни в чем не бывало:
— Ну, в конце концов рай, который можете дать вы, не хуже, чем всякий другой.
Но поговорим серьезно, Тэсс.
Он встал, подошел ближе и прилег на снопы, опираясь на локоть.
— С тех пор, как мы виделись в последний раз, я обдумал то, что вы мне передавали с егослов.
Я пришел к тому заключению, что этим старым, изношенным заповедям не хватает здравого смысла. Ума не приложу, как мог я заразиться энтузиазмом бедного пастора Клэра и с таким пылом заняться святым делом, что даже его самого превзошел!
Ну, а то, что вы мне говорили в последний раз, со слов вашего удивительного супруга, чье имя до сих пор мне неизвестно, — об этической системе, не опирающейся на догму, — это меня совсем не устраивает.
— Но ведь вы можете исповедовать религию любви, доброты и целомудрия, хотя бы вы и не верили в то, что называют догматами.
— О нет!
Это мне не по вкусу!
Раз нет никого, кто бы мне сказал:
«Если ты поступаешь вот так, то тебе будет хорошо после смерти, а если вот этак — будет скверно», я не могу воспламениться.
Черт возьми! Я не намерен взвешивать свои поступки и страсти, раз нет никого, перед кем бы я должен был отвечать! Да и на вашем месте, моя дорогая, я бы рассуждал точно так же.
Тэсс пыталась возражать, — сказать, что его тупой мозг путает теологию с моралью, тогда как на заре человечества эти два понятия ничего общего между собой не имели, но Энджел Клэр был сдержан, когда говорил на эту тему, а она была слишком необразованна и жила скорее эмоциями, чем рассудком, и поэтому ничего не могла доказать.
— Ну да стоит ли об этом говорить? — сказал он.
— Я снова здесь, моя красавица, как и в былые времена!
— Нет, не так, как тогда! Теперь иначе! — взмолилась она.
— И никогда я вас не любила.
Ох, уж: лучше бы у вас осталась ваша вера, вы бы так не говорили со мной!