— Если я не имею права узаконить прежние наши отношения, то во всяком случае могу вам помочь.
И помогать буду, стараясь по мере сил щадить ваши чувства, чего не делал раньше.
С моей религиозной манией — называйте это, как хотите, — покончено.
Но кое-что хорошее во мне осталось. Надеюсь, что осталось.
Послушайте, Тэсс, заклинаю вас всем лучшим в отношениях между мужчиной и женщиной, доверьтесь мне!
Денег у меня достаточно, больше чем достаточно, чтобы избавить от нужды и вас, и ваших родителей, и сестер.
Я их обеспечу, если только вы отнесетесь ко мне с доверием.
— Вы недавно их видели? — быстро спросила она.
— Да.
Они не знали, где вы.
Только случай помог мне отыскать вас здесь.
Сквозь ветки живой изгороди холодная луна посматривала на измученное лицо Тэсс, остановившейся перед домиком, где она жила. Д'Эрбервилль стоял подле нее.
— Не говорите о моих маленьких братьях и сестрах. Я теряю последние силы, когда вы говорите о них, — сказала она.
— Если вы хотите им помочь — а богу известно, как они в этом нуждаются, — помогайте, но только не говорите мне… Нет, нет! — воскликнула она.
— Я ничего от вас не приму — ни для них, ни для себя!
Он не вошел в дом, так как Тэсс жила вместе с хозяевами и всегда была на людях.
Помывшись в лохани, Тэсс поужинала с хозяевами, потом глубоко задумалась и пересела к столу, стоявшему у стены, где при свете маленькой лампы начала писать, повинуясь страстному порыву: «Мой дорогой муж, позволь мне называть тебя так. Я не могу иначе, даже если ты сердишься, думая о такой недостойной жене, как я.
Я не могу не сказать тебе о моем горе, — кроме тебя, никого у меня нет!
Меня так жестоко искушают, Энджел.
Я не смею сказать, кто он, и не хочу об этом писать.
Но ты представить себе не можешь, как я нуждаюсь в тебе!
Не можешь ли ты приехать ко мне сейчас, немедля, пока ничего ужасного не случилось?
О, я знаю, что не можешь, ты так далеко!
Право, я умру, если ты не приедешь ко мне очень скоро или не позовешь меня к себе.
Я заслужила наказание, которое ты наложил на меня, — знаю, что заслужила, и ты имеешь полное право на меня сердиться, ты справедлив ко мне.
Но, Энджел, прошу тебя, не будь таким справедливым, будь чуточку добрее ко мне, даже если я этого недостойна, — и приезжай.
Если бы ты приехал, я могла бы умереть в твоих объятиях.
И рада была бы умереть — зная, что ты меня простил.
Энджел, я живу только для тебя.
Я слишком тебя люблю, чтобы упрекать за то, что ты уехал, и знаю, что ты должен был найти ферму.
Не думай, что услышишь от меня хоть одно злое или горькое слово.
Только вернись ко мне.
Без тебя я тоскую, мой любимый. Так тоскую!
Это ничего, что я должна работать. Но если бы ты написал мне только одну маленькую строчку: «скоро приеду», — о, как хорошо жилось бы мне, Энджел!
С тех пор как мы поженились, быть верной тебе в словах и помыслах стало моей религией, и если кто-нибудь скажет мне вдруг любезность, мне кажется, что это обида тебе.
Неужели ты больше ничего не чувствуешь ко мне и кончилось все, что было на мызе?
А если нет, то как же ты можешь жить вдали от меня?
Я все та же женщина, Энджел, которую ты полюбил. И совсем не та, которая тебе так не нравилась, хотя ты ее никогда не видел.
Что мне было до прошлого, когда я тебя встретила?
Оно умерло.
Я сделалась другой женщиной, и ты наполнил меня до краев новой жизнью.
Могу ли я быть теперь той, прежней?
Как ты этого не понимаешь?
Милый, если бы ты был чуточку более самоуверен, ты понял бы, что у тебя хватило сил изменить меня всю целиком, и тогда, пожалуй, ты мог бы приехать ко мне — твоей бедной жене.
Как глупа я была, когда, счастливая, думала, что могу верить в твою вечную любовь ко мне!
Следовало бы мне знать, что такая любовь не для меня, грешной!
Но меня не только грызет тоска по прошлому, меня гнетет и настоящее.
Подумай, подумай, как ноет у меня сердце при мысли, что я никогда тебя не увижу… никогда!
Ах, если бы твое сердце ныло каждый день только одну минутку так, как ноет мое день за днем, ты бы пожалел свою бедную, одинокую Тэсс.
Энджел, говорят, что я все еще хорошенькая (меня называют красавицей, уж если говорить правду).