Однако она все время думала о том, как бы ему понравиться, если он вернется.
Она сожалела, что не постаралась запомнить те мелодии, какие он играл на арфе, не выпытала у него, какие баллады, распеваемые деревенскими девушками, он любит.
Она осторожно расспрашивала об этом Эмби Сидлинга, который приехал вслед за Изз из Тэлботейс, а Эмби случайно запомнил, что из тех песенок, какие распевали они на мызе, чтобы легче было доить коров, Клэр, казалось, отдавал предпочтение
«В саду Купидона»,
«Есть у меня парк, есть у меня гончие» и
«На рассвете», но равнодушно выслушивал
«Брюки портного» и
«Какой я выросла красоткой», хотя это и прекрасные песенки.
Теперь Тэсс хотелось петь эти баллады как можно лучше.
Частенько она распевала их, когда оставалась одна, — в особенности
«На рассвете»:
Проснись, проснись, проснись, И милочке своей Нарви букет цветов — Тех, что в саду растут.
Все горлинки, смотри, Вьют гнезда на ветвях Весеннею порой На утренней заре.
Даже камень и тот был бы растроган, когда пела она эти песни холодной ранней весной, если случалось ей работать в стороне от других девушек. Слезы струились у нее по щекам; она думала, что, наверное, он все-таки не приедет и не услышит ее, и простые глупые слова песни звучали как насмешка, терзая ее измученное сердце.
Погруженная в мечты, Тэсс словно не замечала, что время идет, дни становятся длиннее, и благовещенье, когда окончится срок ее пребывания на ферме, уже не за горами.
Но до благовещенья произошло событие, которое направило ее мысли в другую сторону.
Однажды вечером она сидела, по обыкновению, в общей комнате вместе с хозяевами, когда кто-то постучал в дверь и спросил, здесь ли Тэсс.
На фоне сумеречного неба вырисовывалась в дверях высокая фигура — ее можно было принять за взрослую женщину, не будь она худенькой и тонкой, как ребенок. В сумерках Тэсс не узнала пришедшую, пока та не назвала ее по имени.
— Как, это ты, Лиза Лу? — удивилась Тэсс.
Сестра ее, которую год с небольшим она оставила ребенком, вдруг выросла, как на дрожжах, стала девушкой, но вряд ли сама понимала происшедшую с ней перемену.
Юбка, когда-то длинная, была ей теперь коротка, а тонкие ноги и руки, которые она не знала куда девать, красноречиво свидетельствовали о ее молодости и неопытности.
— Да, Тэсс, я целый день шла пешком, — сказала Лу с невозмутимой серьезностью, — старалась отыскать тебя и очень устала.
— Что случилось дома?
— Матери очень плохо, доктор сказал, что она умирает. Да и отец тоже плох; и он все говорит о том, что не годится человеку из такой знатной семьи работать не покладая рук, как простому крестьянину. Вот мы и не знаем, что нам делать.
Тэсс так глубоко задумалась, что не сразу догадалась позвать Лизу Лу в дом.
Усадив ее и напоив чаем, она приняла наконец решение.
Ей необходимо вернуться домой.
Срок договора еще не истек, но так как до шестого апреля, до дня благовещенья, оставалось мало времени, она решила рискнуть и уйти немедленно.
Отправляясь в путь этим же вечером, она выигрывала целый день, но сестра ее так устала, что должна была отдохнуть до утра.
Тэсс сбегала к Мэриэн и Изз, рассказала о случившемся и попросила замолвить за нее словечко перед фермером.
Вернувшись, она покормила Лу, уложила ее в свою постель, потом собрала кое-какие вещи, которые могли поместиться в плетеной корзинке, и отправилась в путь, приказав Лу выйти на следующее утро.
50
Когда пробило десять часов, она вышла в холодную, темную ночь, — ей предстояло пройти пятнадцать миль под стальными звездами.
В пустынной местности ночь не страшна путнику, скорее она защищает его от опасности, — и, зная это, Тэсс выбрала кратчайший путь: шла она проселочными дорогами, по которым не решилась бы идти днем. Грабителей в этих краях не было, а мысль о больной матери прогнала призрачные страхи.
Так шла она милю за милей, то поднимаясь на холмы, то спускаясь в долины, пока не добрела к полуночи до Балбэрроу и с вершины посмотрела вниз, в хаосе ночных далей лежала долина, в которой она родилась.
Около пяти миль прошла она по горному плато, ей оставалось пройти еще десять-одиннадцать миль по равнине.
При бледном свете звезд едва можно было различить извилистую дорогу, а когда Тэсс спустилась по ней в долину, разница между плоскогорьем и низиной была столь ощутима, что воспринималась даже по запаху, а при ходьбе — по мягкости почвы.
Это была тучная Блекмурская долина, та часть ее, где на дорогах не увидишь ни одной заставы.
В таких уголках земли крепко держатся суеверий.
Когда-то здесь был лес, и сейчас, в темную ночную пору, он как будто снова возник из небытия, дали исчезли и каждое дерево, каждый куст принимали чудовищные размеры.
Олени, за которыми некогда охотились здесь, ведьмы, которых пытали и окунали в воду, зелено-пятнистые феи, хохотавшие вслед путнику, — вера в них еще жила и возвращала к жизни всю эту нечисть.
В Натлбери она прошла мимо деревенской харчевни, и вывеска заскрипела, отвечая на звук ее шагов, но никто, кроме нее, не слышал этого скрипа.
Мысленно она представляла себе людей, лежащих в темноте под этими соломенными крышами, укутанных одеялами из красных квадратных лоскутов; сухожилия их ослаблены, мускулы дряблы, а сон восстанавливает их силы, чтобы завтра, как только появится над Лэмблдон-Хиллом розовый туманный отсвет, они могли снова приняться за работу.
В три часа утра Тэсс, миновав последний поворот, вышла из лабиринта проселочных дорог и вступила в Марлот, пройдя по тому лугу, где впервые увидела Энджела Клэра на клубном празднике, когда он с ней не танцевал; воспоминание об этом и по сей день причиняло ей боль.
Там, где был дом ее матери, мерцал свет.
Освещено было окно спальни, и оно словно подмигивало ей, когда ветер раскачивал перед ним ветку дерева.
Как только она разглядела очертания дома, на ее деньги покрытого новой соломенной крышей, в ее воображении сразу возникли старые, хорошо знакомые картины.
Он был словно частью ее жизни; покосившиеся слуховые окна, конек крыши, неровные ряды кирпичей, венчавших дымовую трубу, — все это было ей близко.
Сейчас, казалось ей, дом пребывает в оцепенении: ее мать больна.
Она потихоньку открыла дверь, чтобы не потревожить спящих; в нижней комнате никого не было, но на площадку лестницы вышла соседка, ухаживавшая за ее матерью, и шепотом сообщила, что миссис Дарбейфилд не лучше, хотя сейчас она спит.