Помните, я буду вас ждать.
Снова Тэсс покачала головой; сердце ее сжималось от волнения.
Она не могла смотреть в глаза д'Эрбервиллю.
— Помните, я должен искупить свою вину перед вами, — продолжал он.
— И вдобавок вы меня излечили от этой религиозной мании. Я рад…
— Лучше бы вы не избавлялись от этой мании и вели бы себя так, как в те дни.
— Я рад, что мне представляется случай уплатить хотя бы часть долга.
Завтра я буду ждать приезда вашей матери.
Обещайте мне это сейчас, дайте руку, милая Тэсс, красавица моя!
Он понизил голос до шепота и просунул руку в полуоткрытое окно.
Гневно сверкнув глазами, Тэсс захлопнула окно, прищемив ему руку.
— Черт побери! Как вы жестоки! — вскричал он, освобождая руку.
— Нет! Я знаю, вы это сделали не нарочно.
Итак, я буду ждать вас или хотя бы вашу мать и детей!
— Я не приеду, у меня много денег! — воскликнула она.
— Где они?
— У моего свекра! И мне стоит только попросить…
— Да, но вы не попросите, Тэсс; я вас знаю, ни за что не попросите, скорее умрете с голоду!
С этими словами он отъехал.
На углу он встретил человека с ведром, наполненным краской, который спросил его, действительно ли он покинул своих братьев во Христе.
— Пошел к черту! — крикнул д'Эрбервилль.
Тэсс долго не двигалась с места, и вдруг в ней вспыхнуло возмущение перед свершившейся несправедливостью, и на глазах показались слезы.
Даже муж ее, Энджел Клэр, и тот поступил с ней так же жестоко, как и остальные.
Раньше никогда не решилась бы она так подумать, но ведь он действительно был жесток.
Она могла поклясться в том, что никогда за всю свою жизнь она не хотела поступать дурно, и все-таки ей вынесли суровый приговор.
Каковы бы ни были ее грехи, никогда не грешила она сознательно; почему же ее наказывали так упорно?
Порывисто схватила она первый попавшийся лист бумаги и быстро написала следующие строки:
«Ах, зачем ты так ужасно поступил со мной, Энджел?
Я этого не заслуживаю.
Я много об этом думала и знаю, что никогда, никогда не прощу тебя.
Ты знаешь, что я не хотела причинить тебе зла, зачем же ты причинил мне такое зло?
Ты жесток! Да, жесток!
Я постараюсь забыть тебя.
Ты был несправедлив ко мне с начала до конца!
— Т.».
Она ждала, пока не показался почтальон, потом выбежала к нему и, передав письмо, снова заняла свой пост у окна.
Не все ли равно — послать ли нежное письмо или вот это?
Разве уступит он мольбам?
Ничто не изменилось, не произошло никакого нового события, которое заставило бы его изменить свои взгляды.
Стемнело, и только огонь в очаге освещал комнату.
Двое старших детей ушли с матерью, четверо младших, в возрасте от трех с половиной до одиннадцати лет, одетые в черные платьица, собрались у очага и болтали.
Наконец Тэсс, не зажигая свечи, подошла к ним.
— Милые мои, сегодня мы последнюю ночь будем спать здесь — в доме, где родились, — быстро сказала она.
— Подумайте-ка об этом.
Они притихли. Впечатлительные, как все дети, они готовы были расплакаться теперь, когда ее слова вызвали у них представление о бесповоротном конце, хотя весь день они радовались, что переедут на новое место.
Тэсс заговорила а другом.
— Спойте мне песенку, — сказала она.
— Что же нам спеть?
— Что хотите, мне все равно.
Минутное молчание было нарушено слабым голоском, к которому присоединился второй, третий, четвертый, они запели гимн, заученный в воскресной школе: Здесь терпим мы муку и боль, Здесь, встретясь, должны мы расстаться; Но в раю не бывает разлуки.