Все четверо пели равнодушно — так, как будто этот вопрос был решен для них давным-давно и окончательно, а следовательно, и думать о нем нечего.
Их личики были серьезны, они старались отчетливо выговаривать слова и не сводили глаз с колеблющихся языков пламени; голос младшего ребенка еще звучал, когда остальные делали паузу.
Тэсс отвернулась от них и снова подошла к окну.
Было уже совсем темно, но она прижалась лицом к стеклу, словно всматриваясь в ночь.
На самом деле она хотела скрыть слезы.
Если бы она могла верить в то, о чем пели дети, если бы не возникали у нее сомнения, все было бы иначе. С каким спокойствием поручила бы она детей провидению в надежде на будущую жизнь!
Но веры у нее не было: стало быть, она должна что-то делать, должна стать их провидением, ибо для Тэсс, как и для миллионов людей, жестокой насмешкой звучали слова поэта: Не нагими приходим мы в мир, Но облаченные в облако славы.
Для нее и ей подобных самый факт рождения являлся унизительным испытанием, насилием, которое до конца оставалось неоправданным или в лучшем случае оправдывалось лишь частично.
Вскоре она разглядела на темной мокрой дороге свою мать, рослую Лизу Лу и Абрэхэма.
Миссис Дарбейфилд, постукивая патенами, подошла к дому, и Тэсс открыла дверь.
— Я заметила следы лошадиных копыт под окном, — сказала Джоан.
— Кто-нибудь заходил?
— Нет, — ответила Тэсс.
Дети, сидевшие возле очага, посмотрели на нее серьезно, и один из них прошептал: — Что ты, Тэсс? А джентльмен верхом?
— Он не заходил в дом, — сказала Тэсс.
— Он разговаривал со мной, не сходя с лошади.
— А кто это был? — спросила мать.
— Твой муж?
— Нет.
Он ко мне никогда, никогда не приедет, — ответила Тэсс с какой-то тупой безнадежностью.
— Так кто же это был?
— Не спрашивай.
Ты его раньше видела, да и я тоже.
— А!
Что же он сказал? — с интересом спросила Джоан.
— Я расскажу тебе завтра, когда мы устроимся на новой квартире в Кингсбире, расскажу все до последнего слова.
— Она сказала, что это был не ее муж, — однако ее все более угнетала мысль, что фактически только он один и был ее мужем.
52
Было еще темно, когда обитатели домиков, расположенных неподалеку от проезжей дороги, были разбужены стуком и грохотом, не смолкавшими до рассвета, — шум этот повторялся ежегодно в эти числа месяца и был так же неизбежен, как кукование кукушки на третью неделю того же месяца.
Он предвещал общее переселение; по дорогам двигались пустые повозки и подводы, присланные за пожитками уезжающих семейств: обычай требовал, чтобы фермеры, нанявшие батраков, присылали за ними подводу.
Вещи нужно было засветло перевезти на место — вот почему подводы грохотали по дорогам в глухую ночь: в шесть часов утра им следовало быть у дверей переезжающих, и тут же начиналась погрузка.
Но ни один заботливый фермер не выслал повозки за вещами Тэсс и ее матери.
Они не были батраками, в их услугах никто не нуждался, никто не намерен был перевозить их даром, поэтому им пришлось за свой счет нанять подводу.
Выглянув в то утро из окна, Тэсс вздохнула с облегчением, когда увидела, что дождя нет, хотя погода ветреная и пасмурная, и что подвода явилась вовремя.
Дождливое благовещенье было бедствием для переселяющихся и надолго оставалось в памяти; ему сопутствовали мокрая мебель, мокрые постели, мокрая одежда, а следом за этим шли болезни.
Мать, Лиза Лу и Абрэхэм тоже проснулись, но младших детей решили пока не будить.
Они позавтракали в тусклых лучах рассвета и приступили к погрузке.
Работа спорилась — несколько друзей явилось помочь им.
Громоздкая мебель была водворена на подводу. Для Джоан Дарбейфилд с младшими детьми соорудили на ней из постелей что-то вроде большого гнезда.
После окончания погрузки пришлось-долго ждать, пока привели выпряженных лошадей. Наконец часа в два тронулись в путь: под повозкой болтался привязанный к оси кухонный котел, на вещах восседала окруженная младшими детьми миссис Дарбейфилд, державшая на коленях часы, чтобы они не сломались, и при каждом сильном толчке они обиженно отзванивали час или час с четвертью.
Тэсс и старшая девочка шли рядом с возом, пока не выбрались из деревни.
Утром и накануне вечером они заходили попрощаться к соседям, и кое-кто вышел их проводить и пожелать им удачи, но в глубине души мало кто верил, что благополучие возможно для такой семьи, как Дарбейфилды, хотя никому, кроме себя, они не причиняли зла.
Дорога пошла в гору, и чем выше они поднимались, тем сильнее становился ветер.
Так как сегодня было благовещенье, то Дарбейфилды встречали на своем пути немало других семей, восседающих на возах с нехитрым скарбом, всегда уложенным одним и тем же способом, очевидно, столь же естественным для сельских батраков, как шестиугольник для пчел.
Основой сооружения являлся кухонный шкаф с блестящими ручками, захватанный пальцами и носивший множество других признаков многолетней службы; он величественно стоял впереди, возвышаясь над хвостами лошадей, — стоял, словно ковчег завета, который надлежит нести с благоговением.
Иные семьи были веселы, другие — сумрачны; кое-кто останавливался у дверей придорожных харчевен. Наконец остановилась и подвода Дарбейфилдов: нужно было покормить лошадей и самим подкрепиться.
Во время этой остановки взгляд Тэсс упал на трехпинтовую кружку, которую то и дело подавали на остановившийся неподалеку воз сидевшим там женщинам.
Проследив очередное путешествие кружки, Тэсс вдруг узнала ту, в чьих руках она теперь оказалась.
— Мэриэн! Изз! — окликнула она девушек; они перебирались на новое место вместе с семьей крестьянина, в чьем доме они жили.
— И вы тоже переселяетесь?