Нельзя подвергать женщину испытаниям, которые ей не под силу, а капля долбит камень и даже алмаз.
Два доброжелателя».
Письмо они адресовали Энджелу Клэру, Эмминстер, дом священника — другие его адреса были им неизвестны; затем они долго пребывали в восторженном состоянии, восхищаясь собственным великодушием, и то пели от избытка чувств, то истерически плакали.
ФАЗА СЕДЬМАЯ «ЗАВЕРШЕНИЕ»
53
Был вечер в доме эмминстерского священника.
Две свечи под зелеными абажурами горели, по обыкновению, в кабинете, но самого хозяина там не было.
Изредка он заходил туда и размешивал слабо тлеющие угли — разводить большой огонь было незачем, так как весна вступала в свои права. Иногда он останавливался у входной двери, потом шел в гостиную и снова возвращался к двери.
Она была обращена на запад, и хотя в доме сумерки уже сгустились, на улице было еще достаточно светло.
Миссис Клэр, сидевшая в гостиной, подошла вслед за мужем к двери.
— Рано еще, — сказал священник.
— В Чок-Ньютоне он будет только в шесть часов, даже если поезд не опоздает, а оттуда десять миль по проселочным дорогам, из них пять по проселку Криммеркрок; наша старая лошадь не так-то скоро его привезет.
— Дорогой мой, она, бывало, привозила нас за час.
— С тех пор прошло много лет.
Так коротали они время, зная, что словами не поможешь и нужно терпеливо ждать.
Наконец в переулке послышался шум, и за решеткой показалась старенькая коляска; из нее вышел человек, которого они узнали, хотя, встретив его на улице, прошли бы мимо, не узнав: просто он вышел из их экипажа в тот момент, когда ждали именно его.
Миссис Клэр бросилась по темному коридору к двери, муж следовал за ней, но не столь стремительно.
Приезжий, входя в дом, мог разглядеть в вечернем свете их взволнованные лица и очки, отражавшие закатное небо, но они видели только его силуэт.
— Сынок, сынок мой, наконец-то ты дома! — воскликнула миссис Клэр, забыв о еретических его убеждениях, послуживших причиной разлуки; сейчас они интересовали ее не больше, чем пыль на его одежде.
Да и какая женщина, будь она самым ревностным искателем истины, верит в обещания и угрозы Священного писания так, как верит в своих собственных детей, и какая женщина не отмахнется от богословия, если на другой чаще весов лежит счастье ее ребенка?
Когда они вошли в комнату, где горели свечи, она взглянула ему в лицо.
— О, это не Энджел. Это не мой сын. Это не тот Энджел, который отсюда уехал! — вскричала она, в отчаянии отворачиваясь от него.
Отец тоже был потрясен — так похудел Энджел от забот и неудач в стране, куда бросился очертя голову, обращенный в бегство судьбой, посмеявшейся над ним на родине.
Казалось, от него остался один скелет — и даже не скелет, а только тень.
Словно с него писал Кривелли своего мертвого Христа.
Тусклые, запавшие глаза были обведены мертвенной синевой, складки и морщины, бороздившие лица его родителей, появились на его лице лет на двадцать раньше срока.
— Я ведь там болел, — сказал он.
— Теперь я здоров.
Но, словно в опровержение этих слов, ноги его подкосились, и он поспешно сел, чтобы не упасть.
Это был только приступ дурноты после утомительного дня, проведенного в пути, и взволновавшей его встречи с родителями.
— Мне нет писем? — спросил он.
— Последнее, которое вы мне переслали, я получил благодаря счастливому случаю, да и то с большим опозданием, потому что забрался в глубь страны. Иначе я приехал бы раньше…
— Это ведь было письмо от твоей жены?
— Да.
С тех пор пришло еще только одно письмо.
Они не стали его пересылать, зная, что он скоро вернется.
Энджел быстро распечатал конверт и в смятении прочел записку Тэсс — последнее ее письмо, написанное второпях:
«Ах, зачем ты так ужасно поступил со мной, Энджел?
Я этого не заслуживаю.
Я много об этом думала и знаю, что никогда, никогда не прощу тебя.
Ты знаешь, что я не хотела причинить тебе зла, зачем же ты причинил мне такое зло?
Ты жесток! Да, жесток!
Я постараюсь забыть тебя.
Ты был несправедлив ко мне с начала до конца!
— Т.».
— Она права, — сказал Энджел, бросая письмо.
— Быть может, она никогда не простит меня.
— Не нужно так волноваться, Энджел, ведь она только дитя земли, — сказала-его мать.
— Дитя земли.
Все мы дети земли.