Но, подойдя ближе, она поняла, что это было облако пыли, освещенное свечами, горевшими в сарае; лучи их вырывались через раскрытую дверь в ночной простор сада.
Заглянув в сарай, она увидела неясные силуэты, метавшиеся в пляске, — топота не было слышно, потому что ноги танцоров по щиколотку утопали в торфяной трухе и всяком другом мусоре, чем и объяснялось возникновение пыльного облака, заполнившего весь сарай.
Эта плавающая в воздухе затхлая торфяная и соломенная пыль, смешиваясь с горячими испарениями тел, образовала нечто вроде растительно-человеческой пыльцы, и сквозь нее слабо пробивались приглушенные звуки скрипок, отнюдь не отвечавшие той страсти, какая чувствовалась в пляске.
Танцоры плясали и кашляли, кашляли и смеялись.
Еле-еле можно было разглядеть проносившиеся пары, — во мгле казалось, будто сатиры обнимают нимф, множество Панов кружится со множеством Сиринг и Лотис тщетно пытается ускользнуть от Приапа.
То и дело какая-нибудь пара подходила к двери подышать воздухом, — здесь туман уже не заволакивал лиц и полубоги превращались в простых людей, близких соседей Тэсс.
Что за сумасшедшая перемена произошла за два часа с Трэнтриджем?
У стены, на скамьях и прессованном сене восседало несколько Силенов, и один из них узнал ее.
— Девушки считают неприличным плясать в «Лилии», — сказал он.
— Не очень-то им хочется, чтобы все узнали, кто их миленький.
А к тому же трактир иной раз закрывают, когда они только-только распляшутся.
Вот мы и собираемся здесь, а за выпивкой посылаем.
— Но когда же кто-нибудь из вас пойдет домой? — с беспокойством спросила Тэсс.
— Теперь уж скоро.
Это последняя джига.
Она осталась ждать.
Пляска окончилась, и кое-кто начал поговаривать, что уже пора бы пуститься в обратный путь, но другие не соглашались, и начался новый танец.
«Это уже наверняка последний», — решила Тэсс.
Однако за ним последовал еще один.
Она встревожилась, но, прождав так долго, она должна была ждать еще: по случаю ярмарки дороги кишели бродягами, и бог весть, что могло быть у них на уме. Тэсс не боялась реальной опасности — она боялась неведомого.
Находись она близ Марлота, ей было бы не так страшно.
— Ну чего беспокоиться, милочка? — увещевал ее между припадками кашля молодой парень с лицом, мокрым от пота; его соломенная шляпа так далеко съехала на затылок, что поля обрамляли голову, как нимб — голову святого.
— Куда спешить?
Слава богу, завтра воскресенье, можно отоспаться во время церковной службы.
Потанцуем?
Нельзя сказать, чтобы она не любила танцы, но здесь ей не хотелось плясать.
А пляска становилась все более бурной; скрипачи, заслоненные светящимся облаком, то и дело пиликали тыльной стороной смычка или за кобылкой.
Но это не имело значения: танцующие задыхались, но продолжали кружиться.
Парочки не разлучались, если им этого не хотелось.
Менять кавалера или даму было принято лишь в том случае, если первый выбор оказывался неудачным, а теперь все пары были уже подобраны по вкусу.
И вот начался экстаз, началось сновидение, в котором сущность вселенной — чувство, а реальность — только случайная помеха, останавливающая вихрь, в котором хочется кружиться.
Вдруг раздался глухой удар: одна из парочек споткнулась и растянулась на полу.
Следующая пара налетела на упавших и свалилась на них.
Над распростертыми фигурами поднялся столб пыли, и в пыльном облаке можно было разглядеть дергающиеся сплетенные руки и ноги.
— Дома я с тобой за это рассчитаюсь, миленький! — донесся из кучи тел женский голос — голос злополучной дамы того неуклюжего парня, по чьей вине произошло несчастье; она была не только его дамой, но и его молодой женой — в Трэнтридже молодожены обычно танцуют вместе, пока их любовь не остынет; да и в последующие годы семейные избегают выбирать холостых и незамужних, которые, быть может, уже договорились между собой.
В тени сада, за спиной Тэсс, раздался громкий смех, слившийся с хихиканьем в сарае.
Она оглянулась и увидела красный огонек сигары. Там стоял Алек д'Эрбервилль.
Он поманил ее, и она неохотно подошла к нему.
— Что вы здесь делаете, моя красавица, в такой поздний час?
Она так устала после долгого дня и ходьбы, что поделилась с ним своими заботами: — Я очень долго ждала их, сэр, чтобы вместе с ними идти домой, потому что уже ночь, а я плохо знаю дорогу. Но больше ждать я не могу.
— И не ждите; сегодня я приехал сюда верхом, но если вы дойдете со мной до «Геральдической лилии», я найму двуколку и отвезу вас домой.
Тэсс была польщена, но она до сих пор не могла преодолеть прежнее свое недоверие к нему и предпочитала вернуться домой с работниками и работницами, хотя они и замешкались.
Поэтому она ответила, что очень благодарна ему, но не хочет его затруднять.
— Я им сказала, что буду их ждать, и они это знают.
— Ладно, глупышка, как хотите.
Когда он снова закурил сигару и отошел от нее, жители Трэнтриджа, сидевшие в трактире, вспомнили, что час поздний, и всей компанией принялись собираться в дорогу.
Они разыскали свои узелки и корзинки и через полчаса, когда куранты пробили четверть двенадцатого, все уже плелись по проселочной дороге, которая поднималась на холм в том направлении, где пряталась в темноте их деревушка.
Нужно было пройти три мили по сухой белой дороге, которая казалась еще белее от лунного света.
Тэсс, шагая в середине толпы, вскоре заметила, что от свежего ночного воздуха мужчины, хлебнувшие лишнего, начинают покачиваться и идут зигзагами; некоторые из наиболее легкомысленных женщин тоже нетвердо держались на ногах: например, смуглая Кар Дарч — бой-баба, прозванная «Пиковой Дамой» и до последнего времени бывшая фавориткой д'Эрбервилля, ее сестра Нэнси, носившая прозвище «Бубновая Дама», и новобрачная, которая упала во время танцев.
Хотя трезвый человек счел бы их в эту минуту грубыми и неуклюжими, сами они придерживались другого мнения.