Должно быть, я скверный человек, чертовски скверный.
Скверным я родился, скверно жил и — что весьма возможно — скверным и умру.
Но клянусь своей пропащей душой, больше я не причиню тебе зла, Тэсс.
И если возникнут некоторые осложнения — ты понимаешь? — если ты будешь хоть в чем-нибудь нуждаться или столкнешься с какими-нибудь затруднениями, напиши мне одну строчку, и ты получишь все, чего бы ни потребовалось.
Быть может, меня не будет в Трэнтридже… на время я уеду в Лондон — не могу выносить старуху, — но все письма будут мне пересылать.
Она сказала, что не хочет ехать с ним дальше, и они остановились возле рощицы.
Д'Эрбервилль спрыгнул первый, подхватил Тэсс на руки, поставил на землю, а затем положил подле нее ее вещи.
Она кивнула ему, и на секунду глаза их встретились, а потом отвернулась, чтобы взять вещи и уйти.
Алек д'Эрбервилль вынул изо рта сигару, наклонился к ней и сказал: — Ты не уйдешь от меня так, дорогая?
Ну?
— Как хотите, — равнодушно ответила она.
— Видите, какой покорной я стала!
Она повернулась, приблизила к нему свое лицо и стояла, словно мраморная статуя, пока он целовал ее в щеку, — поцелуй был, пожалуй, небрежен, хотя страсть не совсем еще угасла.
Рассеянно смотрела она на дальние деревья, оставаясь совершенно безразличной к тому, что он делал.
— А теперь другую щеку — ради старого знакомства.
Она повернула голову так же безучастно, как это делают по просьбе художника или парикмахера, и он снова поцеловал ее; губы его коснулись ее щеки, влажной, гладкой и прохладной, как кожица грибов, которые росли вокруг них.
— Ты не даешь мне своих губ и не целуешь меня.
Ты никогда не делаешь этого по своей воле; боюсь, ты никогда меня не полюбишь.
— Я это часто говорила.
Это правда.
Я никогда по-настоящему вас не любила и думаю, что не могу любить.
— Она добавила уныло: — Быть может, сейчас ложь принесла бы мне больше пользы… Но настолько хватит у меня честности — хотя и мало ее осталось, — чтобы не солгать.
Если бы я вас любила, у меня были бы все основания сказать это вам.
Но я не люблю.
Он тяжело вздохнул, словно с этой сценой не мирилась его душа, совесть или добропорядочность.
— Глупо, что ты так грустна, Тэсс.
Мне незачем льстить тебе теперь, и я могу смело сказать, что по красоте ты не уступаешь ни одной женщине в наших краях — ни простолюдинке, ни аристократке. Я это тебе говорю как человек практичный и твой доброжелатель.
Будь разумной, и пока красота не увяла, показывай ее людям больше, чем показываешь теперь.
А все-таки, Тэсс, не вернешься ли ты ко мне?
Честное слово, мне неприятно так отпускать тебя.
— Никогда, никогда!
Я это решила, как только поняла… то, что должна была понять раньше. И я не вернусь.
— Ну так всего хорошего, моя кузина на четыре месяца… до свидания!
Он легко вскочил в экипаж, взял вожжи и поехал по дороге между высокими живыми изгородями, усыпанными красными ягодами.
Тэсс не смотрела ему вслед, она медленно брела по извилистой тропе.
Было еще рано, и хотя солнце уже поднялось над холмом, лучи его, невеселые и редкие, были только видимы глазу, но не грели.
Вблизи не было видно ни одного человека.
Печальный октябрь и печальная Тэсс, казалось, были единственными тенями на этой проселочной дороге.
Но вот чьи-то шаги послышались за ее спиной — шаги мужчины; а так как шел он быстро, то догнал ее и сказал «доброе утро», едва она успела заметить, что за ней идут.
Он походил на ремесленника и нес жестянку с красной краской.
Деловым тоном он спросил, не помочь ли ей нести корзинку, на что Тэсс согласилась и пошла рядом с ним.
— Раненько встали для воскресного утра, — весело сказал он.
— Да, — отозвалась Тэсс.
— Народ еще спит после трудовой недели.
Она и с этим согласилась.
— Хотя я настоящее дело делаю сегодня, а не в будни.
— Вот как?
— Целую неделю я работаю во славу людей, а по воскресеньям — во славу божию.
Это стоит большего, а?
Вот здесь, у этого перелаза, мне нужно поработать.