С этими словами он остановился у перелаза в изгороди, окружавшей пастбище.
— Подождите минутку, я вас не задержу.
Так как ее корзинка была у него, то ей ничего иного не оставалось. От нечего делать она наблюдала за ним.
Он поставил ее корзинку и жестянку на землю, размещал краску кистью, торчавшей в жестянке, и стал выводить большие квадратные буквы на средней из трех досок перелаза, ставя после каждого слова запятую, словно желая дать передышку, чтобы слово проникло в сердце читающего:
ПОГИБЕЛЬ, ТВОЯ, НЕ, ДРЕМЛЕТ.
2-е Посл. ап. Петра, П, 3.
На фоне мирного пейзажа, бледных, блеклых тонов рощи, голубого неба и замшелых досок перелаза эти алые слова выглядели особенно яркими.
Казалось, они выкрикивали себя и звенели в воздухе.
Быть может, кто-нибудь и воскликнул бы:
«Увы, бедное богословие!» — при виде этого отвратительного искажения — последней нелепой фазы религии, которая в свое время хорошо послужила человечеству, — но в душу Тэсс они проникли как беспощадное обвинение.
Словно этот человек знал все, что с ней случилось; однако она видела его впервые.
Дописав это изречение, он подхватил ее корзинку, и Тэсс машинально последовала за ним.
— Вы верите в то, что пишете? — тихо спросила она.
— В эти апостольские слова?
Верю ли я в то, что живу?
— Но допустим, — с дрожью в голосе продолжала она, — человек не стремился к греху?
Он покачал головой.
— Дело это такое важное, что я не могу вдаваться в тонкости.
Этим летом я прошел сотню миль, исколесил вдоль и поперек всю округу и на всех стенах, калитках и перелазах писал слово божие.
А толкование я предоставляю сердцам людей, которые их читают.
— По-моему, они ужасны, — сказала Тэсс.
— Жестоки!
Убийственны!
— Такими они и должны быть! — ответил он тоном профессионала.
— А вот почитали бы вы самые мои горяченькие изречения — я их приберегаю для трущоб и морских портов.
Прямо в дрожь бросает!
Ну, а это очень хорошее изречение для сельской местности… А… вон там, у амбара, чистый кусок стены пропадает зря.
Напишу-ка я заповедь — ту, которую полезно помнить опасным красоткам вроде вас.
Вы подождете, мисс?
— Нет, — сказала она. И взяв свою корзинку, Тэсс пошла дальше.
Отойдя на несколько шагов, она оглянулась.
Старая серая стена начала покрываться огненными письменами, и вид у нее был странный, непривычный, словно ее угнетала эта новая обязанность, которая возлагалась на нее впервые.
И вдруг Тэсс, вспыхнув, поняла, какова будет надпись, дописанная им до половины:
ТЫ, НЕ, СОТВОРИШЬ…
Ее веселый приятель, заметив, что она оглянулась, придержал свою кисть и крикнул: — Если захотите порасспросить о тех вещах, о каких мы с вами толковали, то сегодня в том приходе, куда вы идете, будет говорить проповедь один очень ревностный священник, мистер Клэр из Эмминстера.
Я теперь расхожусь с ним в убеждениях, но человек он хороший и объяснит все не хуже любого другого священника.
Он-то и заронил в меня искру.
Но Тэсс ничего не ответила; охваченная волнением, она пошла дальше, не отрывая глаз от земли.
— Вздор! Не верю я, чтобы бог говорил такие вещи! — сказала она презрительно, когда румянец сбежал с ее лица.
Перистый дымок внезапно вырвался из трубы отцовского дома, при виде которого у нее сжалось сердце.
И еще тяжелее стало на сердце, когда она вошла в комнату.
Мать только что спустилась вниз, теперь стояла на коленях перед очагом, подкладывая дубовые ветки под котелок с завтраком, повернулась к ней.
Дети были еще наверху, как и отец, который по случаю воскресенья считал себя вправе полежать лишние полчаса.
— Как? Тэсс, милая! — изумленно воскликнула мать, вскакивая и целуя девушку.
— Ну, как же ты живешь?
А я тебя и не заметила, пока ты не подошла ко мне.
Ты приехала домой справить свадьбу?
— Нет, мать, я не за тем приехала.
— Значит, на праздник?
— Да, и это будет долгий праздник, — сказала Тэсс.