— Ну, тогда я не буду вас уважать! — вспылила она. — И никогда больше не пойду в вашу церковь!
— Не говорите так опрометчиво.
— Быть может, для него это все равно, если вы не дадите ему погребения?..
Может быть, это все равно?
Только ради бога, не разговаривайте со мной, как святой с грешницей, а говорите, как человек с человеком, с несчастным человеком!
Как примирил священник свой ответ со строгими понятиями о сем предмете, которых он, по его мнению, твердо придерживался, мирянин постигнуть не может, хотя и может оправдать.
Тронутый ее горем, он сказал снова: — Это все равно.
В тот же вечер младенца отнесли на кладбище в маленьком еловом ящике, прикрытом шалью древней старухи, и при свете фонаря похоронили — уплатив могильщику шиллинг и пинту пива — в том жалком уголке божьего сада, где с божьего соизволения растет крапива и где хоронят всех некрещеных младенцев, известных пьяниц, самоубийц и других людей, чьи души обречены на гибель.
Несмотря на неподходящую обстановку, Тэсс храбро сделала крестик из двух брусков, связав их обрывком веревки, и, увив его цветами, воткнула в изголовье могилы, когда однажды вечером смогла никем не замеченная пройти на кладбище; в ногах могилы она поставила букет таких же цветов в банке с водой, чтобы они не завяли.
Неважно, что глаз постороннего наблюдателя мог заметить на банке слова:
«Мармелад Килуела».
Глаз материнской любви, провидящий нечто более возвышенное, их не видел.
15
«Путем опыта, — говорит Роджер Эшем, — находим мы кратчайший путь после долгих скитаний».
Нередко случается, что эти долгие скитания лишают нас возможности продолжать путешествие, — а тогда какой толк от нашего опыта?
Опыт Тэсс Дарбейфилд был именно такого рода — бесполезный.
Наконец узнала она, что нужно делать, но кому были нужны теперь ее дела?
Если бы до ухода к д'Эрбервиллям она ревностно следовала в жизни мудрым притчам и поучениям, знакомым с детства и ей и всему миру, — несомненно, ее никогда не удалось-бы обмануть.
Но ей не было дано — как это никому не дается — почувствовать всю правоту драгоценных изречений, пока они еще могут принести пользу.
Вместе со святым Августином она — и сколько других! — могла бы иронически сказать богу:
«Ты посоветовал избрать дорогу лучшую, чем та, которой ты позволил идти».
Зимние месяцы она провела в доме отца, ощипывала птиц, откармливала индюков и гусей, шила братьям и сестрам платья из нарядов, которые подарил ей д'Эрбервилль, а она с презрением отложила в сторону.
Тэсс не хотела обращаться к нему за помощью.
Но часто закидывала она руки за голову и глубоко задумывалась, когда считали, что она усердно работает.
По мере того как шли месяцы нового года, с философским спокойствием отмечала она даты: ночь катастрофы в Трэнтридже на темном фоне Заповедника; день рождения и день смерти ребенка; свой день рождения и другие дни, отмеченные событиями, в которых она принимала участие.
Как-то, глядя в зеркало на свое красивое лицо, она подумала о том, что есть еще одна дата, которая имеет для нее большее значение, чем все другие: день ее смерти, когда исчезнет все ее очарование, день, который лукаво притаился, невидимый среди других дней года, ничем себя не выдающий, когда она ежегодно с ним сталкивалась, но, тем не менее, неизбежный.
Который же?
Почему не чувствовала она озноба при ежегодных встречах с таким холодным родственником?
Мысль Джерими Тэйлора пришла ей в голову — когда-нибудь в будущем те, кто знал ее, скажут:
«Сегодня такое-то число — день, когда умерла бедная Тэсс Дарбейфилд», и в этих словах ничто не покажется им странным.
А она не знала, на какой месяц, неделю, время года упадет этот день, которому суждено стать для нее днем, когда времени больше не будет.
Так за короткое время наивная девушка превратилась в серьезную женщину.
Постоянные размышления наложили отпечаток на ее лицо, в голосе иногда звучала трагическая нотка.
Глаза стали больше и выразительнее, она казалась теперь настоящей красавицей; ее лицо было прекрасным, а душа была душой женщины, не сломленной и не озлобленной тяжелыми испытаниями последних двух лет.
Не будь общественного мнения, эти испытания могли бы воспитать ее в свободном духе, и только.
Последнее время она жила столь уединенно, что несчастье ее, не получившее широкой огласки, было почти забыто в Марлоте.
Но она поняла, что никогда не почувствует себя легко там, где люди видели неудачную попытку ее семьи «заявить о родстве» — а с ее помощью сделать его еще более тесным и прочным — с богатыми д'Эрбервиллями.
Во всяком случае, ей не будет легко здесь, пока долгие годы не сотрут случившегося из ее памяти.
Но даже теперь Тэсс чувствовала, как пульсирует в ней жизнь, согретая надеждами; она могла бы жить счастливо в каком-нибудь уголке, где нет воспоминаний.
Спастись от прошлого и от всего, что к нему относилось, можно было только уничтожив его, а для этого она должна была уехать.
«Утрачено ли навсегда подлинное целомудрие, однажды потерянное?» — спрашивала она себя.
Она доказала бы, что нет, если бы могла задернуть завесу за прошлым.
В силе возрождения, которая правит органической природой, несомненно, не могло быть отказано и чистоте.
Долго и тщетно ждала она случая снова уехать.
Настала на редкость дружная весна; казалось, можно было услышать, как набухали и раскрывались почки; и ее охватывало то же волнение, что и всех обитателей леса, пробуждавшее в ней необоримое желание покинуть эти места.
Наконец в начале мая она получила письмо от старинной приятельницы своей матери, у которой, хотя никогда ее не видела, давно уже наводила справки о работе, она писала, что на молочной ферме где-то на юге требуется опытная доильщица и что фермер охотно наймет ее на летние месяцы.
Ехать приходилось не так далеко, как хотелось бы Тэсс; но, пожалуй, и такое расстояние было достаточно, если вспомнить, как мал был радиус того круга, в котором она жила и где ходила о ней молва.
Для людей, замкнутых в узких границах, мили равны географическим градусам, приходы — графствам, а графства — провинциям и государствам.
У нее было одно твердое решение: в мечтах и делах новой ее жизни не будет больше никаких д'эрбервилльских воздушных замков.
Она — доильщица Тэсс, и только.