Будь я на твоем месте, после такого долгого пути я бы высох, как сухарь.
— Я сейчас же начну доить, — сказала Тэсс, — чтобы скорее освоиться.
Она выпила немного молока, к большому удивлению, если не сказать, — презрению фермера Крика, которому словно и в голову не приходило, что молоко может служить напитком.
— Ну, если оно тебе по вкусу, так пей на здоровье, — равнодушно сказал он, когда доильщик приподнял подойник, чтобы она могла напиться. — А я уж много лет к нему не притрагивался.
Дрянное пойло, на желудок свинцом ложится.
Начни-ка вот с этой, — добавил он, указывая на ближайшую корову.
— Доить ее не так чтобы очень трудно.
У нас, как и у всех людей, есть коровы упрямые и коровы покладистые.
Да ты и сама в этом скоро разберешься.
Когда Тэсс заменила шляпу чепчиком, уселась на скамеечке подле коровы и молоко брызнуло из-под ее пальцев в подойник, ей почудилось, что она и в самом деле заложила фундамент своей новой жизни.
Уверенность эта принесла спокойствие, сердце ее стало биться медленнее, и она могла осмотреться по сторонам.
Доильщиков и доильщиц здесь был чуть ли не батальон; мужчины доили коров с тугими сосками, девушки — тех, с которыми легче было справиться.
Мыза была большая.
В хозяйстве Крика насчитывалось свыше сотни дойных коров, и хозяин доил собственноручно шесть — восемь из них, за исключением тех дней, когда отлучался с мызы.
Выбирал он таких коров, которых особенно трудно было доить: его батраками-поденщиками были зачастую люди, нанятые случайно, и эту полдюжину коров он не доверил бы им, опасаясь, что по небрежности они не выдоят их до конца; девушки же не справились бы с этой работой, так как руки у них были недостаточно сильные, — и в результате у коров пропало бы молоко.
Беда не в том, что день-другой надой будет меньше, а в том, что чем меньше от коровы требуют молока, тем меньше она его дает, в конце концов совсем переставая доиться.
Когда Тэсс принялась за работу, болтовня во дворе смолкла на время, и слышалось лишь журчание молока, стекающего в подойники, да восклицания доильщиков, приказывающих корове повернуться или стоять смирно.
Двигались, поднимаясь и опускаясь, только руки доильщиков да коровы помахивали хвостами.
Так работали эти люди среди широкого ровного луга, тянувшегося от края и до края долины, где пейзаж как бы сплавлен был из старых пейзажей, давно забытых и, несомненно, резко отличавшихся от нынешнего.
— Думается мне, — начал фермер, отходя от коровы, которую он только что выдоил, и направляясь со скамеечкой в одной руке и подойником в другой к следующей нераздоенной корове, — думается мне, что коровы дают сегодня молока меньше, чем обычно.
Ей-богу, если Жмурка уже теперь начала удерживать молоко, ее к середине лета и доить не придется.
— А все потому, что пришла новая работница, — сказал Джонатэн Кейл.
— Я это уже не раз примечал.
— Верно.
Так оно и есть.
Я и забыл об этом.
— Мне говорили, что молоко им в рога бросается, — вмешалась одна из доильщиц.
— Ну, насчет того, чтобы оно им в рога бросалось, — отозвался фермер недоверчиво, словно признавая, что анатомия может ставить предел даже колдовским чарам, — насчет этого я не знаю… да, не знаю.
И сомневаюсь, потому что безрогие коровы удерживают молоко так же, как и рогатые.
А знаешь ты загадку о безрогих коровах, Джонатэн?
Почему они дают меньше молока в год, чем рогатые?
— Я не знаю! — перебила доильщица.
— Почему?
— А потому, что их меньше, чем рогатых! — объявил Крик.
— Но что там ни говори, а эти плутовки молоко сегодня удерживают.
Придется вам, ребята, затянуть песню, другого лекарства нет.
На здешних мызах часто прибегают к пению, чтобы подбодрить коров, отказывающихся давать обычную порцию молока. И, повинуясь требованию хозяина, хор доильщиков затянул песню, правда, без особого воодушевления — и не особенно в лад. Однако, по их мнению, пока длилось пение, коровы давали молоко охотнее.
Когда они бодро спели четырнадцать-пятнадцать куплетов баллады, повествующей об убийце, который боялся ложиться спать в темноте, потому что ему чудилось вокруг серное пламя, один из работников сказал: — Когда поешь согнувшись в три погибели, дух перехватывает!
Вот бы вы принесли свою арфу, сэр! Хотя в таких случаях скрипка куда лучше.
Тэсс, прислушиваясь к разговору, подумала, что слова эти обращены к хозяину мызы, но она ошиблась.
Вопрос «почему?» донесся словно из живота бурой коровы в стойле: его задал доильщик, которого она еще не заметила.
— Да, да, скрипка лучше всего, — сказал хозяин.
— Хотя на быков музыка действует сильнее, чем на коров, — так я слышал.
Жил тут в Мелстоке один старик, звали его Уильям Дьюи. Он был из той семьи, что занималась в наших краях извозным промыслом; помнишь, Джонатэн? Я, можно сказать, знал его в лицо не хуже, чем родного брата.
Ну так вот, возвращается этот человек домой со свадьбы — он там на скрипке играл, — а ночь светлая, лунная, и, чтобы сократить дорогу, пошел он наперерез по лугу, что зовется «Сорок Акров», а на этот луг выпустили пастись быка.
Увидел бык Уильяма, рога опустил к земле и погнался за ним. И хотя Уильям бежал во всю прыть — да и выпил он не так уж много, если принять в расчет, что был на свадьбе, да еще у людей зажиточных, — но все-таки он видит: не успеть ему добежать до изгороди и перелезть через нее.
И вот в последнюю минуту его осенило: вытащил он на бегу свою скрипку, повернулся лицом к быку и, пятясь к изгороди, заиграл джигу.
Бык смягчился, стоит смирно и смотрит в упор на Уильяма Дьюи, а тот знай нажаривает; и тут бык вроде как улыбнулся.
Но как только Уильям опустил скрипку и повернулся, чтобы перелезть через изгородь, бык перестал улыбаться и — рога вниз: целится ему в зад.
Пришлось Уильяму опять повернуться и — хочешь не хочешь — играть. А было только три часа утра, и он знал, что этой дорогой долго никто не пройдет; он устал и измучился до смерти и не знал, что делать.