Какое значение имеет он для моего будущего?
В какой связи находится он с моим прошлым?»
Для Энджела Клэра Тэсс пока была лишь отражением идеала, розовой теплой тенью, которая еще не завладела его сознанием.
И он разрешал себе думать о ней, полагая, что интерес его является не больше чем интересом философа, созерцающего крайне оригинальную и самобытную представительницу женского пола.
Встречались они постоянно, иначе и быть не могло.
Встречались ежедневно в странный и торжественный предутренний час, в лиловых или розовых лучах рассвета, — ибо здесь нужно было вставать рано, очень рано.
Коров доили ни свет ни заря, а перед этим, в начале четвертого, снимали сливки с молока.
Обычно тот, кто первым просыпался от звона будильника, должен был будить остальных. Тэсс поступила на мызу последней, а к тому же вскоре обнаружилось, что на нее можно положиться — она не проспит, как это случалось с другими, — а потому эта обязанность все чаще выпадала на ее долю.
Как только в три часа кончал дребезжать будильник, она выходила из своей комнаты и бежала к двери хозяина, затем поднималась по лестнице на мезонин к Энджелу и окликала его громким шепотом, после чего будила своих подруг.
К тому времени как Тэсс успевала одеться, Клэр уже спускался вниз и выходил в свежую утреннюю прохладу.
Остальные работницы и работники старались поваляться в постели подольше и появлялись через четверть часа.
Серые полутона рассвета непохожи на серые вечерние сумерки, хотя краски как будто одни и те же.
На восходе солнца свет кажется активным, а тьма пассивна, тогда как вечером активен нарастающий мрак, а свет дремотно пассивен.
И вот, потому что эти двое так часто — и не всегда, быть может, случайно — вставали первыми на ферме, им начинало казаться, что во всем мире пробуждались от сна они первые.
В начале своего пребывания на мызе Тэсс, одевшись, не снимала сливок с молока и тотчас же выходила во двор, где Клэр обычно ее поджидал.
Открытый луг залит был призрачным туманным светом, который внушал им чувство оторванности ото всех, словно они были Адамом и Евой.
В этом тусклом свете зарождающегося дня Тэсс казалась Клэру существом совершенным и духовно и физически, наделенным чуть ли не царственным могуществом, — быть может, потому, что в пределах его кругозора вряд ли хоть одна женщина, столь же одаренная, как Тэсс, выходила из дому в такую раннюю пору; да и во всей Англии мало нашлось бы таких женщин.
Красивые женщины обычно спят в летнюю утреннюю пору.
Тэсс была подле него, а остальные просто не существовали.
Рассеянный странный свет, который окутывал их, когда они шли рядом к тому месту, где лежали коровы, часто заставлял его думать о часе воскресенья.
Ему и в голову не приходило, что подле него, быть может, идет Магдалина.
Все кругом было окутано серыми тенями, и лицо его спутницы, притягивавшее его взгляд, поднималось над туманной мглой, словно светясь фосфорическим светом.
Она казалась призрачным бесплотным духом — такой делали ее падавшие с северо-востока холодные лучи загорающегося дня. Его лицо, хотя он этого и не подозревал, производило на нее то же впечатление.
И в этот час, как было уже сказано, он сильнее всего ощущал ее странное очарование.
Больше не была она доильщицей, но воплощением женственности.
Полушутя называл он ее Артемидой, Деметрой и другими причудливыми именами, которые ей не нравились, потому что она их не понимала.
— Зовите меня Тэсс, — говорила она обиженно, и он повиновался.
Светало, и тогда она снова превращалась в женщину; лицо богини, которая может даровать блаженство, становилось лицом женщины, блаженства жаждущей.
В эти часы, когда люди еще спят, им случалось подходить совсем близко к водяным птицам.
Из зарослей на границе луга, куда они ходили гулять, вылетали цапли, поднимая оглушительный шум, который напоминал стук распахивающихся дверей и ставней, либо, застигнутые врасплох, смело оставались стоять в воде и, следя за проходившей парой, медленно и бесстрастно повертывали головы, словно марионетки, приводимые в движение часовым механизмом.
Они видели пласты легкого летнего тумана над лугами — пушистые, ровные и тонкие, как покрывало.
На траве, седой от росы, виднелись островки там, где ночью лежал скот, — темно-зеленые сухие островки величиной с коровью тушу, разбросанные в океане росы.
От каждого островка вилась темная тропинка, проложенная коровой, которая, покинув место ночлега, ушла пастись, — и они находили ее в конце этой тропинки. Узнав их, корова фыркала, и у ее ноздрей клубилось в тумане облачко пара.
Тогда гнали они коров на мызу, а иногда доили их тут же.
Случалось, что летний туман сгущался, и луга походили на белое море, над которым, словно грозные скалы, поднимались отдельные деревья.
Птицы взмывали над ним, вырываясь к свету, и парили в воздухе, греясь на солнце, либо садились на мокрые, сверкавшие; как стеклянные прутья, перекладины изгороди, пересекавшей луг.
Туман оседал крохотными алмазами на ресницах Тэсс и мелким жемчугом осыпал ее волосы.
Когда разгорался день, солнечный и банальный, роса испарялась, Тэсс теряла свою странную, эфирную прелесть, ее зубы и глаза блестели в лучах солнца, и снова она была лишь ослепительно красивой доильщицей, у которой могли найтись соперницы среди других женщин.
В это время раздавался голос фермера Крика, который распекал за поздний приход работниц, живших не на мызе, и бранил старую Дебору Файэндер за то, что та не моет рук.
— Ради бога, Деб, подставь руки под насос.
Ей-богу, если бы лондонцы знали, какая ты грязнуха, они бы покупали масла и молока еще меньше, чем теперь, а это не так-то просто.
Кончали доить коров, и тут Тэсс, Клэр и все остальные слышали, как миссис Крик отодвигает в кухне тяжелый стол от стены; — эта процедура неизменно предшествовала каждой трапезе; после завтрака раздавался снова тот же отчаянный скрип, когда стол водворяли на прежнее место.
21
Однажды после завтрака в молочной поднялась суматоха.
Маслобойка вращалась, как всегда, но масло не сбивалось.
Всякий раз, как это случалось, обычная жизнь останавливалась.
«Плюх-плюх» — плескалось молоко в огромном цилиндре, но того звука, которого ждали все, не было слышно.
Фермер Крик и его жена, доильщицы Тэсс, Мэриэн, Рэтти Придл, Изз Хюэт и приходящие замужние работницы, а также мистер Клэр, Джонатэн, Кейл, старая Дебора и все остальные стояли, беспомощно созерцая маслобойку, а мальчишка, погонявший во дворе лошадь, таращил глаза, показывая, что оценивает создавшееся положение.
Даже меланхолическая лошадь, завершая круг, казалось, посматривала на окно вопросительно и грустно.
— Много лет не бывал я у сына знахаря Трэндла в Эгдоне, много лет, — с горечью сказал Крик.