— Далеко ему до отца!
И раз пятьдесят я говорил, что в него не верю. Да, не верю.
А все-таки придется пойти к нему.
Да, придется пойти, если дело не наладится.
Даже мистер Клэр приуныл, видя отчаяние хозяина.
— Когда я еще был мальчишкой, — сказал Джонатэн Кейл, — знахарь Фолл — тот, что живет по ту сторону Кэстербриджа, — слыл мастером.
Ну, да теперь он рассыпается, как гнилое дерево.
— Мой дед ходил, бывало, к знахарю Минтерну в Олскомб, умный был человек, как говаривал дед, — продолжал мистер Крик.
— Но нынче толковых людей не сыщешь.
Миссис Крик держалась ближе к делу.
— Уж не влюблен ли у нас тут кто-нибудь на мызе? — предположила она.
— В молодости я слыхала, что масло от этого не сбивается.
Помнишь, Крик, много лет назад служила у нас одна девушка… и масло-то ведь тогда не сбивалось…
— Да, да. Но это не так.
Любовь тут была ни при чем.
Помню прекрасно: маслобойка тогда испортилась.
Он повернулся к Клэру:
— Был у нас работник Джек Доллоп, сэр, разбитной парень; ухаживал за молодой девушкой из Мелстока и обманул ее, как обманывал многих.
Ну, да на этот раз пришлось ему столкнуться с женщиной совсем другого сорта, правда, сама-то девушка была здесь ни при чем.
В святой четверг собрались мы все здесь — вот так же, как и теперь, только масло в тот день не сбивали — и видим: подходит к дому мать этой девушки и держит в руке громадный зонт, оправленный медью, которым быка можно с ног свалить, — идет и спрашивает:
«Здесь работает Джек Доллоп? Он мне нужен.
Хочу с ним посчитаться».
А следом за матерью идет девушка, обманутая Джеком, и плачет горькими слезами, уткнувшись в платок.
Джек посмотрел в окно и говорит: «О господи! Вот беда!
Она меня убьет!
Куда бы мне спрятаться, да поскорее?..
Не говорите ей, где я!»
И с этими словами залез в маслобойку и крышку прикрыл изнутри. А тут уж мать девушки ворвалась в молочную.
«Негодяй! Где он? — кричит.
— Я ему всю морду расцарапаю, дайте только мне до него добраться!»
Искала она повсюду, ругала Джека и так и этак; тот лежит и чуть не задыхается в маслобойке, а бедная девушка, или — вернее будет сказать — молодая женщина, стоит у двери и плачет навзрыд.
Никогда я этого не забуду, никогда!
Камень и тот бы растаял.
А она никак не может его отыскать.
Хозяин мызы умолк, и слушатели обменялись кое-какими замечаниями.
Рассказы мистера Крика отличались одним любопытным свойством: казалось бы, доведенные до конца, они побуждали слушателей встревать со своими замечаниями не вовремя, так как на самом деле до конца было еще далеко, но старые друзья не попадались на эту удочку.
Рассказчик продолжал: — Понять не могу, как старуха догадалась, но в конце концов она пронюхала, что он сидит в маслобойке.
Не говоря ни слова, она ухватилась за ручку — а маслобойку тогда крутили вручную — и давай крутить, а Джек болтается там, внутри.
«О господи! Остановите маслобойку! — закричал он, высунув голову. — Выпустите!
Всю душу из меня вытрясли!» Был он трусоват, как и полагается такому парню.
«Э, нет, не выпущу, пока не вернешь ей честное имя!» — закричала старуха.
«Останови маслобойку, старая ведьма!» — завизжал он.
«Ах ты, обманщик! Называешь меня старой ведьмой, хотя вот уж пять месяцев, как следовало бы тебе величать меня тещей!»
И пошла крутить, а у Джека кости трещат.
Никто из нас не посмев вмещаться, и он наконец обещал загладить грех.
«Да, говорит, слово свое я сдержу».
Тем дело и кончилось.
Слушатели, посмеиваясь, обсуждали рассказ, как вдруг сзади послышался шорох; все оглянулись: Тэсс, побледнев, направилась к двери.
— Какая жара сегодня! — чуть слышно проговорила она.
Действительно, день был жаркий, и никому не пришло в голову, что бледность ее вызвана воспоминаниями хозяина.