Три часа прошло после неожиданных объятий, и с тех пор эти двое избегали друг друга.
Она была словно в лихорадке, почти испугана тем, что произошло, а Клэр, человек нервный, предрасположенный к созерцательной жизни, был обеспокоен новизной, безотчетностью своего порыва и непреодолимой властью обстоятельств.
Сейчас он едва мог дать себе отчет в том, каковы должны быть отныне их взаимоотношения наедине и в присутствии посторонних.
Приехав учиться на эту мызу, Энджел предполагал, что временное пребывание его здесь будет лишь случайным эпизодом в его жизни, мимолетным и быстро стирающимся в памяти; он думал, что отсюда, словно из занавешенной ниши, сможет спокойно созерцать манящий внешний мир и, обращаясь к нему, говорить вместе с Уолтом Уитменом:
Толпы мужчин и женщин в обычных костюмах, Какими занятными кажетесь вы мне! —
но в то же время строить планы, как снова в него окунуться. Но вдруг случилось невероятное, и то, что прежде было всепоглощающим миром, превратилось в неинтересную пантомиму, а здесь, в этом якобы скучном местечке, чуждом всяких страстей, взорвалось с вулканической силой нечто новое, до сей поры ему неведомое.
Все окна в доме были открыты, и через двор до Клэра доносились привычные звуки — обитатели мызы укладывались спать.
Этот дом, такой скромный и невзрачный, на который он привык смотреть как на временное жилище и отнюдь не считая его чем-либо достопримечательным на фоне окружающего пейзажа, — какое значение приобрел для него теперь этот дом!
Старые, поросшие мхом кирпичные карнизы шептали ему:
«Останься!»
Окна улыбались, дверь приветливо манила, вьющиеся растения ему сочувствовали.
Влияние женщины, находившейся в доме, оживило даже кирпич и известку, заставило их вместе с небосводом сгорать от страсти.
Кто же была эта всемогущая женщина?
Работница с молочной фермы.
Да, изумительным казалось то значение, какое приобрела для него жизнь скромной мызы.
И не только новая любовь была тому причиной.
Не один Энджел познал на опыте, что ценность жизни не во внешних изменениях, но в субъективных переживаниях.
Чуткий крестьянин живет жизнью более полной, широкой, драматической, чем толстокожий король.
И теперь Клэр убедился в том, что жизнь так же величественна здесь, как и в любом другом месте.
Клэр, несмотря на свою ересь, ошибки и слабости, был человеком с чуткой совестью.
Для него Тэсс была не ничтожным существом, не забавной игрушкой, но женщиной, которой дарована драгоценная жизнь, и жизнь эта ей самой, страдающей либо радующейся, представлялась не менее значительной, чем могущественнейшему из людей его собственная жизнь.
Для него весь мир сконцентрировался в Тэсс, и лишь пройдя сквозь призму ее восприятия, существовали для нее люди.
Сама вселенная возникла для Тэсс в тот день и час, когда она родилась.
Это сознание, в которое он вторгся, было единственной возможностью существования, пожалованного Тэсс равнодушной Первопричиной, — всем ее достоянием, единственной предпосылкой ее бытия.
Как же мог он считать ее существом менее значительным, чем он сам, хорошенькой безделушкой, которая скоро надоест? Мог ли он не относиться с величайшей серьезностью к чувству, какое — а это было ему известно — он пробудил в ней, такой пылкой и впечатлительной, несмотря на ее сдержанность? Мог ли он допустить, чтобы это чувство истерзало ее и погубило?
Ежедневные встречи с ней в привычной обстановке помогли бы развиться тому, что уже зародилось.
Жизнь в такой близости привела бы к неясности, с которой плоть и кровь бессильны бороться. Не находя выхода из создавшегося положения, он решил на время не браться за ту работу, которую ему пришлось бы делать с ней.
Пока причиненное ей зло было еще невелико.
Но не так-то легко было выполнить решение упорно ее избегать.
С каждым ударом сердца его все сильнее влекло к ней.
Он решил навестить родных.
Быть может, удастся узнать их мнение.
Срок его пребывания здесь истечет меньше чем через полгода; затем, проведя еще несколько месяцев на других фермах, он уже вполне изучит агрономию и сможет начать самостоятельную жизнь.
А ведь фермеру нужна жена, которая не украшала бы, словно восковая кукла, гостиную, а знала бы толк в сельском хозяйстве.
В молчании ночи прочел он желанный ответ, но тем не менее решил отправиться в путь.
Однажды утром, когда на мызе Тэлботейс уселись завтракать, одна из работниц заметила, что мистера Клэра сегодня что-то не было видно.
— Да, — отозвался фермер Крик, — мистер Клэр поехал в Эмминстер, провести день-другой со своими родными.
Четырем влюбленным девушкам, сидевшим за столом, показалось, что свет солнечный внезапно угас и пение птиц смолкло.
Но ни словом, ни жестом не выдали они своей тоски.
— Скоро его договор со мной кончится, — с бессознательной жестокостью флегматично добавил Крик. — Вот он, должно быть, и присматривает себе какое-нибудь занятие.
— А сколько времени он еще здесь пробудет? — спросила Изз Хюэт, единственная из четырех приунывших девушек, которая осмелилась заговорить.
Остальные ждали ответа, словно от него зависела их жизнь, — Рэтти, приоткрыв рот, разглядывала скатерть; ярче вспыхнул румянец на щеках Мэриэн; Тэсс, дрожа, смотрела в окно на луг.
— Точно я не могу сказать, у меня нет под рукой записной книжки, — с тем же невыносимым спокойствием ответил Крик.
— Но ведь срок можно менять.
Он, конечно, захочет поучиться уходу за телятами.
Думаю, он у нас проживет до конца года.
Еще четыре с лишним месяца мучительного восторга, «радости, опоясанной болью», а потом — мрак непроглядной ночи.
В этот утренний час Энджел Клэр был уже в десяти милях от мызы; он ехал по узкой проселочной дороге, направляясь в Эмминстер, в приход своего отца, и вез корзиночку с кровяной колбасой и бутылку меду, которые миссис Крик посылала вместе с приветом его родителям.
Перед ним тянулась белая дорога, и он не спускал с нее глаз, но видел не ее, а будущее.
Он любит Тэсс. Следует ли на ней жениться?