Теперь он изменил свою тактику, словно убедившись в том, что отказ ее объясняется в конце концов лишь смущением и молодостью, — она испугана его предложением.
Ее порывистые, уклончивые ответы, когда заходила об этом речь, подтверждали его догадку, и он повел другую игру: был очень неясен, но не прикасался к ней, ограничиваясь словами.
Клэр настойчиво добивался ее согласия и голос его звучал, как журчание молока; он ухаживал за ней, когда она доила коров, снимала сливки, сбивала масло, делала сыры, ходила на птичник или к поросившимся свиньям, — ни за одной доильщицей никогда так не ухаживали.
Тэсс знала, что силы ей изменят.
Религиозное представление о какой-то моральной законности первого союза и добросовестное желание быть искренней не могли ее поддержать.
Слишком горячо она его любила и видела в нем божество; хотя она была простой, необразованной девушкой, все лучшее в ней страстно жаждало его духовного руководства.
Тэсс упорно твердила:
«Я не могу быть его женой», но эти слова были пустым звуком.
Они лишь доказывали ее неуверенность, ибо сознание своей силы в словах не нуждается.
Звук его голоса, повторявшего ей все те же клятвы, переполнял ее радостью и страхом, и, добиваясь его отречения от нее, она больше всего на свете страшилась, что он подчинится.
Как и всякий мужчина, держал он себя так, словно готов был любить ее, беречь и охранять, невзирая ни на какие условия, перемены, трудности, разоблачения, — и уныние ее рассеивалось, когда она думала о его любви.
Приближалось равноденствие, и хотя погода была ясная, дни стали гораздо короче.
По утрам на мызе давно уже работали при свечах, и однажды в четвертом часу утра Клэр возобновил свои мольбы.
Еще в ночной рубашке, Тэсс, как всегда, подбежала к его двери, чтобы разбудить его, потом оделась и разбудила остальных, а через десять минут вышла со свечой в руке на площадку лестницы.
В то же время Клэр без куртки спустился к ней и загородил дорогу.
— Ну-с, мисс кокетка, — повелительно сказал он, — подождите минутку!
Две недели прошло с тех пор, как мы с вами говорили, и так продолжаться не может.
Вы должны сказать, что у вас на уме, или мне придется оставить этот дом.
Сейчас моя дверь была приоткрыта, и я вас увидел.
Ради вас я должен уехать.
Вы не понимаете… Ну?
Скажете ли вы наконец «да»?
— Я только что встала, мистер Клэр, и, право же, сейчас еще слишком рано, чтобы меня бранить, — притворилась она обиженной.
— Не называйте меня кокеткой, это жестоко и несправедливо.
Подождите немного.
Пожалуйста, под о дадите!
Теперь я подумаю об этом серьезно.
Дайте мне пройти!
Ее и в самом деле можно было заподозрить в кокетстве, когда, держа в вытянутой руке свечу, она пыталась улыбнуться, хотя говорила серьезно.
— Ну так зовите меня Энджелом, а не мистером Клэром.
— Энджел…
— Скажите: дорогой Энджел.
— Но ведь если я так скажу, значит я согласна?
— Нет, это значит только, что вы меня любите, даже если и не можете выйти за меня, а вы были столь добры, что давно уже в этом признались.
— Ну хорошо… раз вы меня заставляете, я скажу: дорогой Энджел, — прошептала она, не спуская глаз со своей свечи; хотя она была очень взволнована, но на губах ее мелькнула лукавая улыбка.
Клэр решил не целовать ее, пока не добьется ее согласия; но Тэсс в рабочем платье, изящно подколотом, с волосами, небрежно закрученными на голове, — причесаться можно было позднее, на досуге, после доения коров, — эта Тэсс заставила его забыть о принятом решении, и он прикоснулся губами к ее щеке.
Она быстро сбежала по лестнице, не оглянувшись и не сказав ни слова.
Три другие девушки были уже внизу, и разговор не возобновился.
При тусклом, желтом свете свечей, сливавшемся с первыми холодными лучами зари, они, за исключением Мэриэн, посмотрели на парочку грустно и подозрительно.
Когда сняты были сливки — теперь на эту работу уходило мало времени, так как с приближением осени коровы давали все меньше молока, — Рэтти и остальные работницы вышли из дому.
Влюбленные последовали за ними.
— Наши переживания так не похожи на ту жизнь, которую ведут они, не правда ли? — задумчиво сказал он ей, посматривая на трех девушек, идущих впереди в холодном бледном свете загорающегося дня.
— Разница не так уж велика, — отозвалась она.
— Почему вы так думаете?
— Почти у всех женщин есть эти… переживания, — запинаясь, выговорила Тэсс новое слово, которое, по-видимому, произвело на нее впечатление.
— Вы ведь не все о них знаете.
— Что ж мне знать о них?
— Каждая… почти каждая… — начала она, — была бы, пожалуй, лучшей женой, чем я.
И, быть может, они любят вас так же, как я… почти так же.
— О Тэсси!