Я говорила, что никогда не выйду замуж.
— Но если ты меня любишь, значит, ты хочешь, чтобы я был твоим мужем.
— Да, да, да!
Но… ах, зачем только я родилась на свет!
— Милая моя Тэсс, если бы я не знал, что ты очень взволнована и очень неопытна, это восклицание показалось бы мне не особенно лестным.
Как можешь ты так говорить, если действительно меня любишь?
Любишь ли ты меня?
Хотел бы я, чтобы ты это как-нибудь доказала.
— Какие вам еще нужны доказательства? — воскликнула она в порыве бесконечной неясности.
— Быть может, вот это?
Она обвила рукой его шею, и Клэр впервые узнал, как целует страстная женщина человека, которого любит всей душой.
— Ну вот… теперь ты веришь? — спросила она, краснея и вытирая глаза.
— Да.
И, в сущности, я никогда не сомневался… никогда!
Они ехали во мраке, сжавшись в один комок под парусиной, и лошадь брела как ей вздумается, а дождь хлестал по ним.
Тэсс согласилась.
Она могла бы согласиться с самого начала.
«Жажда радости», которой проникнуто все живое, эта великая сила, влекущая человечество по своему произволу, как влечет поток беспомощные водоросли, не могла быть подавлена туманными размышлениями об общественных предрассудках.
— Я должна написать матери, — сказала Тэсс.
— Ты ничего против этого не имеешь?
— Конечно, ничего, дорогое дитя!
Тэсс, ты еще ребенок, если не понимаешь, что как раз теперь-то и нужно написать твоей матери, и я поступил бы дурно, если бы стал возражать.
Где она живет?
— Там же, в Марлоте.
В конце Блекмурской долины.
— Так, значит, я тебя действительно видел раньше…
— Да, когда мы плясали на лугу, но ты не хотел со мной танцевать.
О, я надеюсь, что это не было дурным предзнаменованием!
31
На следующий же день Тэсс послала очень трогательное письмо своей матери, а в конце недели получен был ответ, написанный нетвердым старомодным почерком Джоан Дарбейфилд.
«Дорогая Тэсс, пишу тебе эти несколько строк в надежде, что они застанут тебя в добром здоровье; и я тоже, слава богу, здорова.
Дорогая Тэсс, мы все рады были узнать, что ты скоро выйдешь замуж.
Но на твой вопрос, Тэсс, я тебе отвечу между нами, по секрету, но очень твердо: не говори ему ни в коем случае о своей прошлой беде.
Я не все рассказывала твоему отцу — очень уж он гордился, что был из почтенной семьи, а может быть, и нареченный твой такой же.
Многие женщины — и даже самые благородные — попадали в свое время в беду, и если они об этом не трубят, то незачем и тебе трубить.
Ни одна девушка не была бы такой дурой, тем более что это случилось давным-давно и ты тут ни при чем.
Я тебе то же самое отвечу, хотя бы ты меня пятьдесят раз спрашивала.
И вот что ты еще должна помнить: я всегда знала, что ты ребенок и по простоте своей готова выболтать все, что есть у тебя на душе, — и вот, заботясь о том, чтобы тебе было лучше, я взяла с тебя слово молчать об этом; и ты, уходя из дому, торжественно дала мне обещание.
О твоем вопросе и твоей свадьбе я отцу не говорила, потому что он человек простой и сейчас же обо всем разболтает.
Дорогая Тэсс, бодрись, а мы пришлем тебе на свадьбу бочку сидру, потому что в тех краях сидра мало и он слабый и кислый.
Писать больше не о чем, передай наш привет своему жениху. Любящая тебя мать — Дж.Дарбейфилд».
— Ах, мама, мама! — вздохнула Тэсс.
Она понимала, как мало затрагивают самые печальные события эластичный ум миссис Дарбейфилд.
Мать смотрела на жизнь иначе, чем Тэсс.
Трагическое событие, воспоминание о котором преследовало Тэсс, было для ее матери лишь случайным эпизодом.
Но, быть может, мать, какими бы доводами она ни руководствовалась, указывает правильный путь?
Казалось, молчание обеспечивало счастье ее возлюбленного, — значит, нужно молчать.
Получив приказ от единственного в мире человека, который имел хоть какое-то право контролировать ее поступки, Тэсс начала успокаиваться.
С нее сняли ответственность, и впервые за много недель у нее стало легче на душе.
Согласие свое она дала в начале осени, а в октябре осень вступила в свои права, и все это время Тэсс жила в приподнятом душевном состоянии, которое граничило с экстазом и было ей еще неведомо.