Но ведь она с нами попрощалась вместе с остальными.
— Да.
Так вот, сэр, когда вы и ваша миссис — теперь ее так полагается называть по закону, — когда вы вдвоем уехали, Рэтти и Мэриэн надели шляпки и ушли домой; дела-то сегодня мало, канун Нового года, и если кому вздумается горевать да хныкать, так никто и не увидит.
Они пошли в Лью-Эверад — там можно пропустить стаканчик, — а оттуда побрели к перекрестку «Крест в руке» и тут распрощались. Рэтти пошла заливными лугами, будто бы домой, а Мэриэн — в соседнюю деревню, где тоже есть трактир.
Больше не было о Рэтти ни слуху ни духу, а потом лодочник, возвращаясь домой, приметил что-то на берегу большого пруда — это была ее шляпка и сложенная шаль.
Он-то и нашел ее в пруду и вместе с одним парнем принес домой, думая, что она померла. Но она понемножку пришла в себя.
Энджел, вспомнив вдруг, что Тэсс слышит эту грустную повесть, хотел закрыть дверь из коридора в гостиную, но его жена, завернувшись в шаль, уже вышла в коридор и слушала старика, рассеянно посматривая на доставленный багаж и капли дождя, сверкавшие на нем.
— А тут еще и Мэриэн: ее нашли мертвецки пьяной в ивовых зарослях; а ведь девушка отроду не брала в рот ничего спиртного, кроме эля, хотя поесть она любила, это и по лицу ее видно.
Похоже на то, что все девки взбесились.
— А Изз? — спросила Тэсс.
— Изз, как всегда, хлопочет по дому. Я-то догадываюсь, как это все случилось, но и она, бедняжка, очень приуныла, да и неудивительно.
А случилось это, как стали мы укладывать в повозку ваши пожитки, сэр, и платья вашей миссис. Вот потому-то я запоздал.
— Понимаю.
Ну, Джонатэн, отнесите-ка вещи наверх, выпейте кружку эля и отправляйтесь домой; да поторапливайтесь, может быть, вы там нужны.
Тэсс вернулась в гостиную и села у камина, тоскливо посматривая на огонь.
Она слышала тяжелые шаги Джонатэна Кейла, поднимавшегося по лестнице с вещами, слышала, как он спустился вниз и поблагодарил Клэра за эль, который тот ему налил, и за полученную мзду.
Шаги его замерли за дверью, и повозка, скрипя, отъехала.
Энджел задвинул массивный дубовый дверной засов и вошел в комнату, где Тэсс сидела у камина; подойдя к ней сзади, он сжал ей ладонями щеки.
Он думал, что она весело вскочит и побежит распаковывать вещи, которые так ждала. Но она не тронулась с места, и он сел рядом с ней у камина; в ярком пламени дров растворялся свет тонких свечей, мерцавших на столе.
— Жаль, что тебе пришлось услышать эту грустную историю, — сказал он.
— Но ты не печалься.
Ведь Рэтти всегда была болезненно мрачной.
— И без всякой причины, — отозвалась Тэсс.
— А те, у кого есть причина быть мрачной, скрывают ее и притворяются, будто все в порядке.
Это происшествие заставило ее принять решение.
Они были простодушными, невинными девушками, а на долю их выпало нести бремя неразделенной любви; они заслуживали лучшей участи.
Она — Тэсс — заслуживала худшей и, однако, оказалась избранной.
Грешно с ее стороны брать все и ничего не платить.
Она заплатит до последнего фартинга. Сегодня же она расскажет все.
К этому решению пришла она, когда смотрела в огонь, а Клэр держал ее руку в своей.
Ровный свет тлеющих углей озарял боковые и заднюю стенки камина, начищенную решетку и старые медные щипцы, концы которых не сходились.
Нижняя сторона каминной доски и ножки стола окрашены были тем же ярким отсветом.
И тот же отблеск падал на лицо и шею Тэсс, а каждый драгоценный камень словно превратился в Альдебаран или Сириус, в созвездие белых, красных и зеленых огоньков, менявших оттенки, когда поднималась и опускалась ее грудь.
— Помнишь, сегодня утром мы обещали друг другу рассказать о своих прегрешениях? — спросил он вдруг, видя, что она сидит неподвижно.
— Пожалуй, заговорили мы об этом шутя, и ты, конечно, могла шутить.
Но я говорил серьезно.
Я хочу исповедаться тебе, любимая.
В этом неожиданном его предложении она увидела вмешательство судьбы.
— Тебе есть в чем исповедоваться? — быстро спросила она, почувствовав и радость и облегчение.
— Ты этого не думала?
Ах, ты слишком высокого мнения обо мне!
Ну, слушай же… Прислонись ко мне головой… Я хочу, чтобы ты меня простила и не сердилась за то, что я не сказал тебе об этом раньше, хотя, пожалуй, должен был сказать.
Как странно!
Он словно был ее двойником.
Она молчала, и Клэр продолжал: — Я не говорил об этом, потому что боялся рисковать, боялся потерять тебя, дорогая, мое сокровище, мой диплом в жизни, как я тебя называю.
Брат получил диплом в колледже, а я — на мызе Тэлботейс.
Вот я и не рискнул.
Я думал покаяться тебе месяц назад, когда ты согласилась быть моей, и не мог — боялся, что это тебя оттолкнет от меня.
Я медлил; потом решил рассказать вчера, когда ты еще могла от меня уйти… И не рассказал.
Не рассказал и сегодня утром, когда ты предложила там, на лестнице, покаяться в наших грехах, — вот какой я грешник!