Но теперь я должен это сделать, когда ты сидишь здесь, такая серьезная.
Не знаю, простишь ли ты меня?
— О да!
Я уверена, что…
— Ну, буду надеяться.
Но подожди минутку.
Ты ничего не знаешь.
Нужно начать сначала.
Хотя бедный мой отец, по-видимому, опасается, что мои убеждения навеки меня погубили, но я всегда был поборником нравственности, Тэсс, не меньше, чем ты.
Прежде я хотел стать духовным пастырем людей, и для меня было большим горем, когда оказалось, что мои убеждения не позволяют мне сделаться священником.
Я преклонялся перед чистотой, хотя не мог притязать на нее, и ненавидел безнравственность, как ненавижу ее теперь.
Что бы там ни думать о вдохновении свыше, но каждый должен подписаться под этими словами Павла:
«Будь образцом в слове, в житии, в любви, в духе, в вере, в чистоте».
Это единственная опора для нас, бедных смертных. «Integer vitae» , — говорит римский поэт, несколько неожиданный соратник святого Павла:
Человек праведной жизни, чуждый слабостям, Не нуждается ни в копье, ни в луке мавров.
Да, некое место вымощено благими намерениями! Все это я глубоко чувствовал; и ты поймешь, как горько я раскаивался, когда, намечая благие пути для других людей, я сам пал.
И он рассказал ей о том периоде своей жизни, когда, терзаемый сомнениями и неразрешенными вопросами, он метался, словно пробка, швыряемая волнами, и, поехав в Лондон, провел двое разгульных суток в обществе чуждой ему женщины.
— К счастью, я скоро опомнился и осознал свое безумие, — продолжал он.
— Я не в состоянии был говорить с ней и уехал домой.
Больше я никогда не совершал подобных поступков.
Но я хотел быть до конца откровенным и честным с тобой, потому-то я и не мог не рассказать тебе об этом.
Прощаешь ли ты меня?
В ответ она крепко сжала ему руку.
— Больше мы никогда не будем возвращаться к этому разговору — слишком мучительно было начинать его сегодня. Поговорим о чем-нибудь более веселом.
— О Энджел, я почти рада… потому что теперь ты можешь простить меня!
Я еще не исповедалась.
Мне тоже есть в чем покаяться… помнишь, я тебе говорила?
— А, совершенно верно!
Ну-с, начинай, маленькая грешница.
— Ты улыбаешься, но, быть может, это так же серьезно, как и твоя исповедь, если только не хуже.
— Хуже, пожалуй, не может быть, дорогая.
— Конечно, не может! — радостная, окрыленная надеждой, она вскочила и воскликнула: — Да, моя исповедь не может быть хуже твоей потому, что она такая же!
Сейчас я тебе все расскажу.
Она снова села.
Руки их по-прежнему были сплетены.
Зола под решеткой камина, освещенная сверху огнем, напоминала песок знойной пустыни.
Человеку с воображением мог почудиться алый сумрак дня Страшного суда в этих багровых отблесках, которые ложились на его лоб и руку, играли в прядях ее волос, окрашивали неясную кожу.
Гигантская ее тень легла на стену и потолок.
Тэсс наклонилась вперед, и бриллианты на ее шее сверкали, злобно подмигивая, словно глаза жабы. Она прижалась лбом к его виску и начала рассказ о своем знакомстве с Алеком д'Эрбервиллем и о последствиях этого знакомства; шепотом, но твердо выговаривала она слова, и глаза ее были опущены.
ФАЗА ПЯТАЯ «ЖЕНЩИНА РАСПЛАЧИВАЕТСЯ»
35
Ее рассказ был окончен; подтверждены отдельные места, даны объяснения.
Тэсс ни разу не повысила голоса, ни одной фразы не сказала в свое оправдание и не плакала.
Но по мере того как развертывался ее рассказ, изменялся, казалось, даже внешний вид окружающих предметов.
Огонь в камине весело подмигивал, словно ехидно смеясь над нею и ее несчастьем, каминная решетка лениво ухмылялась — ей тоже было все равно, свет, отражаясь от грелки, целиком был занят разрешением проблемы красок.
Все предметы с жутким единодушием снимали с себя ответственность.
И, однако, ничто не изменилось с той минуты, как он ее целовал. Вернее — не изменился материальный состав предметов.
Но сущность их стала иной.
Когда она умолкла, отзвуки их прежних ласк поспешили спрятаться в дальние уголки мозга, и лишь эхо напоминало о той поре, когда властвовали слепота и глупость.
Клэр вдруг помешал угли в камине; услышанное еще не проникло в глубь его сознания.