Его жестокое мнение о ней так ее поразило, что она пошатнулась, и он шагнул к ней, собираясь ее поддержать.
— Сядь, сядь, — сказал он мягко.
— Тебе дурно, и это вполне естественно.
Она села, не сознавая, что делает, — лицо ее хранило прежнее выражение, и от ее взгляда мурашки пробежали у него по спине.
— Значит, больше я тебе не принадлежу, Энджел? — беспомощно спросила она.
«Он говорит, что любил не меня, а другую женщину, которая на меня похожа», — при этой мысли она почувствовала к себе глубокую жалость, как к обиженной.
Глаза ее наполнились слезами, когда она начала осознавать свое положение; она отвернулась и разрыдалась от жалости к себе.
Эта перемена в ее настроении успокоила Клэра: впечатление, произведенное на нее всем случившимся, встревожило его немногим меньше, чем страшное признание.
Он ждал терпеливо, апатично, пока не миновал первый приступ отчаяния и бурные рыдания не сменились всхлипыванием.
— Энджел, — сказала она вдруг не тем исполненным безумия голосом, каким говорила до сих пор, но обычным своим тоном.
— Энджел, я слишком дурная, и мы не можем жить теперь вместе?
— Я не в состоянии думать о будущем.
— Я не прошу, чтобы ты позволил мне жить с тобой, Энджел, я не имею на это никакого права.
Я хотела написать матери и сестрам о нашей свадьбе, но не напишу.
И не буду кончать той вышивки, какую начала.
— Не будешь?
— Да, я ничего не буду делать, если ты мне не прикажешь. И если ты уедешь, я за тобой не поеду; и если ты больше не будешь разговаривать со мной, я не спрошу — почему, если ты не разрешишь спросить.
— А если я прикажу тебе что-нибудь сделать?
— Я буду повиноваться тебе, как жалкая раба, хотя бы ты приказал мне лечь и умереть.
— Ты очень добра.
Но странно, что твой самоотверженный порыв так не гармонирует с эгоистическим поведением.
Это было сказано уже зло.
Однако сарказм производил на Тэсс такое же впечатление, как на собаку или кошку.
Изощренность его колкости осталась неоцененной ею, и она восприняла эти слова лишь как враждебные звуки, свидетельствующие о том, что гнев Клэра не улегся.
Она молчала, не подозревая, что он пытается задушить свою любовь к ней.
Тэсс не видела слезы, медленно скатившейся по его щеке, — слезы такой крупной, что она, словно линзы микроскопа, увеличивала поры кожи, по которой стекала.
Но он вновь осознал, какой страшный и полный переворот в его жизни произвела ее исповедь, и безнадежно пытался приспособиться к новым условиям.
Нужно было что-то предпринять. Но что?
— Тэсс, — сказал он, стараясь говорить ласково, — я не могу сейчас оставаться… здесь, в этой комнате.
Я немного погуляю.
Он тихо вышел из комнаты, а две рюмки с вином, которые он наполнил к ужину, — одну для нее, другую для себя, остались нетронутыми.
Вот как закончилась их вечеря любви.
Часа два-три тому назад, за чаем, исполненные шаловливой нежности, они пили из одной чашки.
Стук закрывшейся двери, хотя и очень тихий, все-таки вывел Тэсс из оцепенения.
Он ушел, она не могла оставаться в доме.
Быстро набросив на себя плащ, она вышла, потушив свечи, словно не намерена была возвращаться.
Дождь прошел, и ночь была светлая.
Скоро она его догнала, так как Клэр шел медленно, куда глаза глядят.
Рядом с ее маленькой серой фигуркой его фигура казалась черной, зловещей, чужой, и Тэсс, как насмешку, ощутила прикосновение драгоценностей, которые на минуту доставили ей такую радость.
Услышав шаги, Клэр оглянулся, но, казалось, ее присутствие не произвело на него ни малейшего впечатления, и он потел дальше по тянувшемуся перед домом длинному мосту с пятью зияющими арками.
Следы коровьих и лошадиных копыт на дороге были полны воды, — дождя выпало достаточно, чтобы наполнить ямки, но не стереть их.
Тэсс на ходу видела скользящие мимо нее звезды, отраженные в крошечных лужицах; она бы не знала, что они сияют над ее головой, если бы не видела их у своих ног, — самое огромное, что есть во вселенной, отражалось в самом малом.
Местечко, куда они сегодня приехали, находилось в той же долине, что и Тэлботейс, но на несколько миль ниже по реке. Местность была открытая, и Тэсс не теряла из виду Клэра.
Дальше от дома дорога вилась среди лугов, и по этой дороге она шла за Клэром, не пытаясь догнать его или привлечь его внимание, шла с немой, безучастной покорностью.
Наконец она поравнялась с ним, и все-таки он не сказал ни слова.
Обманутый честный человек часто бывает очень жесток, когда с его глаз спадет пелена, — так было и с Клэром.
Но свежий воздух, казалось, отнял у него охоту действовать необдуманно; она знала, что он видит ее лишенной ореола, видит во всей ее наготе; что время напевает ей свой сатирический псалом: Когда лица твоего исчезнет прелесть, тот, кто любит тебя, возненавидит; Не будет прекрасным лицо твое под осень жизни твоей. Ибо жизнь твоя упадет, как лист, и прольется, как дождь; И вуаль на твоей голове будет скорбью, а корона болью.
Он по-прежнему был погружен в размышления, а присутствие ее не имело теперь власти нарушить или отвлечь течение его мыслей.
Каким ничтожным сделалось для него ее присутствие!
Она не могла удержаться и заговорила с Клэром: