Думать об этом — нелепо, ведь эта история скорее может вызвать насмешливые улыбки, чем послужить поводом для трагедии.
Ты совершенно не понимаешь сущности происшедшего.
Девять десятых увидели бы в этой истории только повод для шуток.
Будь так добра, вернись домой и ложись спать.
— Хорошо, — покорно сказала она.
К этому времени они вышли на дорогу, ведущую к знаменитым развалинам Цистерсианского аббатства, позади мельницы, которая в давние времена была одной из монастырских служб.
Мельница продолжала работать — потребность в пище вечна; аббатство было разрушено — ибо вера преходяща.
Так как они шли не прямо, а кружили, то все еще находились недалеко от дома; поэтому Тэсс, повинуясь его воле, должна была только дойти до большого каменного моста и пройти еще несколько шагов по дороге.
В доме все оставалось по-прежнему, и в камине еще не погас огонь.
Внизу она задержалась только на несколько секунд, потом поднялась в свою комнату, куда отнесли вещи.
Здесь присела она на край кровати, рассеянно осматриваясь по сторонам, и вскоре начала раздеваться.
Когда она переставила свечу ближе к кровати, свет упал на полог из белой бумажной ткани; под ним что-то висело, и Тэсс подняла свечу, чтобы разглядеть, что это такое.
Ветка омелы.
Она тотчас же догадалась, что ее повесил здесь Энджел.
Так вот что скрывалось в таинственном свертке, который так трудно было упаковывать и перевозить! А он не хотел ей объяснить, что в нем, говоря, что скоро она все узнает.
Веселый и счастливый, повесил он здесь ветку.
Какой нелепой и неуместной казалась сейчас эта омела!
Теперь, когда ей нечего было бояться и не на что надеяться — она не верила, что он смягчится. Она легла в постель, словно оглушенная отчаянием.
Когда скорбь становится бездумной, сон вступает в свои права.
Часто люди счастливые борются со сном, но Тэсс была в том состоянии, когда желаннее его нет ничего на свете. Еще несколько минут — и одинокая Тэсс погрузилась в небытие; ее обволакивала ароматная тишина комнаты, которая, быть может, была когда-то брачным покоем ее предков.
Поздно ночью в дом вернулся Клэр.
Он тихо вошел в гостиную, зажег свет и, видимо, обдумав заранее линию своего поведения, постлал одеяла на старом диване, набитом конским волосом, превратив его в нечто напоминающее постель.
Потом он разулся, крадучись поднялся по лестнице и остановился, прислушиваясь у двери ее комнаты.
Услышав ровное дыхание, он понял, что она крепко спит.
— Слава богу! — прошептал Клэр; но что-то кольнуло его в сердце при мысли — в ней была лишь доля истины, — что Тэсс, свалив свое бремя на его плечи, может теперь спать безмятежно.
Он повернулся, чтобы уйти, потом, колеблясь, подошел к ее двери.
При этом взгляд его упал на одну из д'эрбервилльских дам, чей портрет находился над дверью в спальню Тэсс.
Портрет, освещенный свечой, производил более неприятное впечатление, чем днем.
Лицо женщины выражало зловещие намерения, всепоглощающее желание мстить представителям другого пола, — так показалось Клэру.
Платье, сшитое по моде семнадцатого века, было низко вырезано, как у Тэсс, когда он отогнул ворот ее платья, чтобы надеть ожерелье. И снова его неприятно поразило сходство между ними.
Этого было достаточно.
Он отошел от двери и спустился вниз.
Он оставался спокойным и холодным; маленький рот с плотно сжатыми губами свидетельствовал об умении его владеть собой; его лицо сохраняло выражение холодной апатии, которое появилось на нем, когда Тэсс окончила свою исповедь, это было лицо человека, который отныне перестал быть рабом страсти, но в освобождении своем не нашел счастья.
Он размышлял о страшных случайностях, руководящих человеческой судьбой, о неожиданности событий.
Когда он боготворил Тэсс — еще только час тому назад, — ему казалось, что нет существа чище, нежнее, девственнее, чем она, — но
Меньше чуть-чуть, и какие миры исчезли!
Он заблуждался, говоря себе, что ее честное и невинное лицо не являлось зеркалом ее души; но у Тэсс не было заступника, который доказал бы ему обратное.
Возможно ли, думал он, чтобы эти глаза, взгляд которых всегда подтверждал каждое ее слово, видели в этот же самый момент совсем иные картины, не похожие на то, что ее окружало.
Он лег на диван в гостиной и погасил свет.
Спустилась ночь и завладела домом, спокойная и безучастная ночь, которая уже поглотила его счастье и теперь равнодушно его переваривала и готова была столь же безмятежно и невозмутимо поглотить счастье тысячи других людей.
36
Клэр проснулся на рассвете; серый рассвет крался, как человек, замешанный в преступлении.
Клэр увидел камин с холодной золой, стол, накрытый к ужину, и две рюмки с вином, — вино уже не искрилось и подернулось пленкой; увидел стул Тэсс, не занятый теперь, свой стул и другую мебель, которая, казалось, в чем-то оправдывалась и задавала невыносимый вопрос: что же теперь делать?
Сверху не доносилось ни звука, но через несколько минут раздался стук в наружную дверь.
Он вспомнил, что должна прийти жена крестьянина, жившего по соседству, которая нанялась им прислуживать.
Присутствие постороннего человека в доме было бы теперь крайне неуместно, и Клэр, уже одетый, открыл окно и сказал ей, что сегодня утром они обойдутся без ее помощи.
Она принесла кувшин с молоком, и он попросил поставить его у двери.
Когда матрона удалилась, он отыскал в сарае дрова и быстро развел огонь.
В кладовой нашлись яйца, масло, хлеб, и Клэр приготовил завтрак, — жизнь на мызе научила его хозяйничать.
Дрова пылали в камине, и дым вырывался из трубы, словно увенчанная лотосом колонна; местные жители, проходя мимо, видели дым, думали о новобрачных и завидовали их счастью.