Энджел еще раз оглядел комнату, подошел к лестнице и обычным своим тоном сказал: — Завтрак готов.
Открыв входную дверь, он вышел на свежий утренний воздух.
Когда через несколько минут он вернулся, Тэсс уже спустилась в гостиную и машинально переставляла посуду.
Она была совсем одета и, должно быть, оделась раньше, чем он ее окликнул, так как с тех пор прошло минуты две-три.
Волосы она закрутила большим узлом на затылке и надела одно из новых платьев — бледно-голубое шерстяное, с белой оборкой у ворота.
Казалось, лицо и руки ее застыли, — вероятно, она долго просидела одетая в холодной спальне.
Подчеркнуто вежливый тон Клэра, когда он ее окликнул, пробудил в ней на секунду проблеск надежды, но достаточно ей было взглянуть на него, чтобы надежда угасла.
От пламенного чувства влюбленных осталась только зола.
Острая боль вчерашнего вечера уступила место тяжелой апатии; казалось, ничто не могло снова вернуть им способность чувствовать.
Он заговорил с ней спокойно, и она отвечала так же сдержанно.
Наконец она подошла к нему и начала пристально всматриваться в его резко очерченное лицо, словно забыв, что ее собственное лицо может служить объектом наблюдения.
— Энджел! — сказала она и умолкла, слегка прикоснувшись к нему пальцами, как будто едва могла поверить, что здесь перед ней находится человек, который был когда-то ее возлюбленным.
Глаза ее не потускнели, бледные щеки еще не осунулись, хотя высыхающие слезы оставили на них блестящие полоски, а губы, обычно ярко-алые, были почти так же бледны, как и щеки.
Жизнь еще пульсировала в ней, придавленной горем, но пульс стал таким прерывистым, что малейшее напряжение могло вызвать настоящую болезнь, — и тогда потускнеют ее глаза и губы станут тонкими.
Она казалась безупречно чистой — прихотливая обманщица-природа наложила такую печать девственности на лицо Тэсс, что он смотрел на нее ошеломленный.
— Тэсс!
Скажи, что это неправда!
Конечно, неправда!
— Это правда.
— Каждое слово?
— Каждое слово.
Он смотрел на нее с мольбой, словно хотел услышать заведомую ложь и с помощью софистики превратить ее в нерушимую правду.
Однако она повторила:
— Это правда.
— Он жив? — спросил Энджел.
— Ребенок умер.
— А этот человек?
— Жив.
Еще раз отчаяние исказило лицо Клэра.
— Он в Англии?
— Да.
Он сделал несколько шагов бесцельно, сам того не замечая.
— Вот каково мое положение, — сказал он отрывисто.
— Я думал — и так думал бы всякий на моем месте, — что, отказываясь от честолюбивых стремлений иметь жену, занимающую положение в обществе, богатую, знающую свет, я найду в крестьянке невинность так же непременно, как и румяные щеки… Однако я не хочу упрекать тебя и не буду.
Ему не нужно было продолжать: Тэсс слишком хорошо понимала его состояние.
Это и было особенно горько: она знала, что он лишился всего.
— Энджел… я бы не довела дела до свадьбы, если бы не знала, что в конце концов у тебя остается выход; хотя я надеялась, что ты никогда…
Голос ее сорвался.
— Выход?
— Да, способ от меня избавиться.
Ты можешь от меня избавиться.
— Как?
— Развестись со мной.
— О господи, можно ли быть такой наивной!
Как я могу развестись с тобой?
— А разве нельзя… теперь, когда я призналась?
Я думала, что моя исповедь даст тебе на это право.
— О Тэсс, ты… ты так по-детски простодушна… невежественна… не знаю, как тебя назвать!
Ты ничего не смыслишь в законах, ничего!
— Как, разве ты не можешь?