— Подумать только, что этим кончится дело! — воскликнул сэр Джон.
— А ведь у меня есть семейный склеп под кингсбирской церковью, склеп величиной с пивной погреб эсквайра Джолларда, и там лежат мои предки — подлинные графские кости, известные в истории.
А что, скажут мне теперь ребята у Ролливера и в «Чистой капле»?
Будут подмигивать, коситься и говорить:
«Вот тебе и прекрасная партия! Вот ты и сравнялся со своими предками времен короля нормандца!»
Это уже слишком, Джоан! Я покончу с собой, несмотря на титул, — больше нет у меня сил!..
Но ведь она может заставить его жить вместе, раз он на ней женился?
— Ну да… Но она ни за что не захочет.
— Как ты думаешь, он и в самом деле на ней женился? Или это та же история, что и в первый раз?..
Дольше бедняжка Тэсс не могла слушать.
Сознание, что ее словам не верят даже здесь, вооружило ее против родительского дома.
Как неожиданны были удары судьбы!
Если и отец в ней усомнился, то что будут говорить соседи и знакомые?
Нет, долго она здесь не проживет.
Она решила остаться только на несколько дней, а по истечении этого срока пришло короткое письмо от Клэра, сообщавшего ей, что он уехал на север Англии подыскивать ферму.
Желая по-прежнему называться его женой и скрыть от родителей истинную глубину своего разрыва с мужем, она воспользовалась этим письмом как предлогом для отъезда, предоставив им думать, что уезжает к нему.
Чтобы ее мужа не упрекали в дурном отношении к ней, она взяла двадцать пять фунтов из пятидесяти, оставленных ей Клэром, и вручила эти деньги своей матери, дав той понять, что жена такого человека, как Энджел Клэр, может себе это позволить. Она заявила, что хочет хоть немного вознаградить их за беспокойство и унижение, какое навлекла на них в былые годы.
Восстановив таким образом свою репутацию, она распрощалась с ними. Благодаря щедрости Тэсс семья Дарбейфилдов некоторое время жила очень весело; мать говорила — и сама в это верила, — что отношения между мужем и женой наладились, так как их связывает глубокое чувство и они не могут вынести разлуку.
39
Через три недели после свадьбы Клэр спускался с холма по дороге, ведущей к хорошо знакомому отцовскому приходу.
По мере того как спускался он с холма, церковная колокольня все выше поднималась в вечернем небе, словно вопрошая его, зачем он сюда пожаловал. В городке, окутанном сумерками, никто, казалось, не замечал его и, конечно, никто не ждал.
Явился он сюда словно призрак, и звук собственных шагов был помехой, от которой, хотелось отделаться.
Жизнь теперь предстала ему в ином свете.
До сих пор он воспринимал ее лишь как мыслитель, а теперь, казалось ему, познал ее как человек практический, хотя, пожалуй, в этом он ошибался.
Впрочем, он перестал воспринимать человечество сквозь дымку мечтательной неясности итальянского искусства, теперь ему всюду виделись вытаращенные глаза и жуткие позы экспонатов музея Виртца и гримасы в манере ван Беерса.
В эти первые недели поступки его были лишены какой бы то ни было последовательности.
Сначала он машинально пытался осуществить свои агрономические замыслы, делая вид, будто в жизни его не произошло ничего из ряда вон выходящего, как советуют поступать мудрые люди всех веков, но затем пришел к заключению, что ни одному из этих великих мудрецов не пришлось проверить на опыте практичность своих советов.
«Вот самое главное: не ведай смятения», — сказал языческий моралист.
Клэр придерживался того же мнения.
И, однако, был в смятении.
«Пусть сердце твое не ведает ни тревоги, ни страха», — сказал Назареянин.
Клэр охотно с этим соглашался, но все-таки пребывал в тревоге.
Как хотелось ему встретиться с этими двумя великими мыслителями и обратиться к ним, просто как к людям, с просьбой объяснить их метод!
Затем им овладело тупое равнодушие, и ему чудилось, что на свою собственную жизнь он смотрит с пассивным любопытством постороннего зрителя.
Его мучила уверенность, что беды этой не случилось бы, будь Тэсс не из рода д'Эрбервиллей.
Когда он узнал, что в ней течет кровь угасшего древнего рода, а не простолюдинов — молодого племени, как представлял он себе в мечтах, — почему не хватило у него твердости духа покинуть ее, оставаясь верным своим принципам?
Вот результаты его вероотступничества, и наказание его заслуженно.
Потом он почувствовал утомление и беспокойство, упорно возраставшие.
Он задавал себе вопрос: справедливо ли он поступил с ней?
Он ел и пил машинально, без всякого аппетита.
Проходили часы, отчетливее вырисовывались мотивы всех его поступков, совершенных в былые дни, и он понял, что мысль о Тэсс, как о дорогом, близком ему существе, присутствовала во всех его планах, словах и делах.
Во время своих скитаний в предместье одного городка он заметил сине-красный плакат, возвещавший о великих преимуществах, какие предоставляет Бразилия эмигрантам-земледельцам.
Землю можно было получить на исключительно выгодных условиях.
Мысль о Бразилии понравилась ему своей новизной.
Пожалуй, Тэсс могла бы приехать к нему туда, — быть может, в новом окружении, в стране, где понятия и обычаи были иными, условности не имеют той власти, которая, по мнению Клэра, препятствовала совместной их жизни в Англии.
Короче, он склонялся к мыслям о Бразилии тем более, что время года благоприятствовало такой поездке.
Теперь возвращался он в Эмминстер, чтобы сообщить родителям о своем плане и как-нибудь объяснить отсутствие Тэсс, скрыв от них причину разлуки.
Когда он подходил к двери, молодой месяц светил ему в лицо так же, как светила полная луна в ту ночь, когда он на руках переносил свою жену через реку, направляясь к монастырскому кладбищу. Но с тех пор лицо его осунулось.
Клэр не предупредил родителей о своем приезде, и появление его взволновало дом пастора, подобно тому как зимородок, ныряя в воду, волнует поверхность тихого пруда.
Отец и мать сидели в гостиной, но оба брата уже уехали к себе.