Но едва Женя дотронулась рукой до подоконника, как симпатичная собака с грозным рычанием вскочила, и, в страхе прыгнув на диван, Женя поджала ноги.
– Очень странно, – чуть не плача, заговорила она. – Ты лови разбойников и шпионов, а я… человек.
Да! – Она показала собаке язык. – Дура!
Женя положила ключ и телеграмму на край стола.
Надо было дожидаться хозяев.
Но прошел час, другой… Уже стемнело: Через открытое окно доносились далекие гудки паровозов, лай собак и удары волейбольного мяча.
Где-то играли на гитаре.
И только здесь, около серой дачи, все было глухо и тихо.
Положив голову на жесткий валик дивана, Женя тихонько заплакала.
Наконец она крепко уснула.
Она проснулась только утром.
За окном шумела пышная, омытая дождем листва.
Неподалеку скрипело колодезное колесо.
Где-то пилили дрова, но здесь, на даче, было по-прежнему тихо.
Под головой у Жени лежала теперь мягкая кожаная подушка, а ноги ее были накрыты легкой простыней.
Собаки на полу не было.
Значит, сюда ночью кто-то приходил!
Женя вскочила, откинула волосы, одернула помятый сарафанчик, взяла со стола ключ, неотправленную телеграмму и хотела бежать. И тут на столе она увидела лист бумаги, на котором крупно синим карандашом было написано:
«Девочка, когда будешь уходить, захлопни крепче дверь».
Ниже стояла подпись:
«Тимур».
«Тимур?
Кто такой Тимур?
Надо бы повидать и поблагодарить этого человека».
Она заглянула в соседнюю комнату.
Здесь стоял письменный стол, на нем чернильный прибор, пепельница, небольшое зеркало.
Справа, возле кожаных автомобильных краг, лежал старый, ободранный револьвер.
Тут же у стола в облупленных и исцарапанных ножнах стояла кривая турецкая сабля.
Женя положила ключ и телеграмму, потрогала саблю, вынула ее из ножен, подняла клинок над своей головой и посмотрелась в зеркало.
Вид получился суровый, грозный.
Хорошо бы так сняться и потом притащить в школу карточку!
Можно было бы соврать, что когда-то отец брал ее с собой на фронт.
В левую руку можно взять револьвер.
Вот так. Это будет еще лучше.
Она до отказа стянула брови, сжала губы и, целясь в зеркало, надавила курок.
Грохот ударил по комнате.
Дым заволок окна.
Упало на пепельницу настольное зеркало.
И, оставив на столе и ключ и телеграмму, оглушенная Женя вылетела из комнаты и помчалась прочь от этого странного и опасного дома.
Каким-то путем она очутилась на берегу речки.
Теперь у нее не было ни ключа от московской квартиры, ни квитанции на телеграмму, ни самой телеграммы.
И теперь Ольге надо было рассказывать все: и про собаку, и про ночевку в пустой даче, и про турецкую саблю, и, наконец, про выстрел.
Скверно!
Был бы папа, он бы понял.
Ольга не поймет.
Ольга рассердится или, чего доброго, заплачет.
А это еще хуже.
Плакать Женя и сама умела.
Но при виде Ольгиных слез ей всегда хотелось забраться на телеграфный столб, на высокое дерево или на трубу крыши.
Для храбрости Женя выкупалась и тихонько пошла отыскивать свою дачу.