Ты даришь другим женщинам нефритовые драгоценности и волочишься за каждой юбкой, какая только попадется тебе на глаза!
И у тебя еще хватает духу говорить мне о своих чувствах! Ведь ты и домой-то явился только потому, что тебе не удалось повеселиться где-то на стороне.
Да, да, я знаю цену твоим чувствам.
Знаю!
Эйлин в сердцах откинулась на спинку кресла и снова схватила свой роман.
Каупервуд пристально посмотрел на нее — этот намек на Стефани был для него полной неожиданностью.
Да, иметь дело с женщинами становится по временам невыносимо утомительным.
— Что ты, собственно, хочешь сказать? — спросил он осторожно, самым, казалось бы, искренним и невинным тоном.
— Никаких нефритов я никому не дарил и ни за какими юбками, как ты изволишь выражаться, не волочился.
Я просто не понимаю, о чем ты говоришь, Эйлин.
— О Фрэнк! — воскликнула Эйлин устало, в голосе ее прозвучал упрек. — Как ты можешь так лгать!
Ну, к чему ты лжешь мне в глаза?
Мне тошно от твоей лжи, от твоего притворства.
Даже слуги — и те уже судачат о твоих похождениях, а ты хочешь, чтобы я тебе верила.
Разве я виновата, что миссис Плейто является сюда и спрашивает меня — с какой стати ты даришь драгоценности ее дочери!
Я понимаю, почему ты лжешь, тебе нужно заткнуть мне рот, заставить меня молчать.
Ты боишься, что я побегу к мистеру Хейгенину, или к мистеру Кокрейну, или к мистеру Плейто, или ко всем трем зараз.
Можешь не беспокоиться, не побегу, не бойся.
Ты опостылел мне своей ложью.
И подумать только, на кого он польстился! Стефани Плейто — эта сухая жердь!
Сесили Хейгенин — квашня с тестом!
А Флоренс Кокрейн — ни дать ни взять, сонная рыба! (Эйлин иной раз давала довольно меткие характеристики.) Если бы не мои близкие, которым я и так уж принесла немало огорчений, да не разные толки и сплетни, которые могут повредить твоим делам, я бы не стала ждать ни минуты, я бы ушла от тебя!
И как только я могла поверить, что ты меня любишь, что ты вообще способен кого-нибудь любить по-настоящему!
Какая чушь!
Но мне теперь все равно!
Можешь продолжать в том же духе.
Только запомни: не воображай, что я и дальше буду терпеть все, как терпела до сих пор.
Нет, не буду.
Больше тебе не удастся меня обмануть.
Я не хочу так жить.
Я еще не старуха.
Найдутся мужчины, которые рады будут подарить меня своим вниманием, раз я тебе не нужна.
Я уже сказала тебе однажды и повторяю снова: если ты будешь мне изменять, я в долгу не останусь, так и знай!
Вот посмотришь, я тоже заведу себе любовников.
Да, да!
Клянусь!
— Эйлин! — сказал Каупервуд мягко, с мольбой, сознавая бесполезность новой лжи. — Неужели ты не простишь мне еще один, последний раз?
Будь снисходительна, пожалей меня.
Я сам не понимаю себя порой.
Должно быть, я как-то иначе устроен — не так, как другие.
Мы с тобой уже прожили вместе такую долгую жизнь.
Подожди еще немного.
Дай мне время.
Увидишь, я стану другим.
Я докажу тебе.
— О да, конечно, я должна ждать!
Он, видите ли, станет другим!
А разве я мало ждала?
Разве мало провела бессонных ночей, слоняясь здесь из угла в угол, пока ты пропадал невесть где?
Пожалеть тебя? Конечно, конечно!