Линд устремился ей навстречу: на его красивом смуглом лице было написано восхищение.
— Вы выглядите очаровательно! — воскликнул он, когда они сели за столик.
— С каким вкусом вы умеете подбирать тона.
Эти серьги необыкновенно идут к вашим волосам.
Польк Линд неизменно пугал Эйлин своим беззастенчивым восторгом, но она невольно покорялась его настойчивой лести, упорной, непреклонной воле, скрытой под маской светского обольстителя.
Даже в тонких смуглых мускулистых руках Линда чувствовалась незаурядная сила — так же как в его твердом подбородке и в улыбке, обнажавшей ряд ровных белых зубов.
— Итак, вы все-таки пришли, — в упор глядя на нее, произнес он. Она смело встретила его взгляд, но тут же отвела глаза.
Линд внимательно, неторопливо разглядывал ее подбородок, рот, небольшой, слегка вздернутый нос.
Яркий румянец, крепкие сильные руки и плечи, обрисованные плотно облегающим платьем, — в Эйлин было то, что он больше всего ценил в женщинах: неуемная жизненная сила.
Чтобы прервать молчание, Линд заказал коктейль с виски и стал уговаривать Эйлин выпить, но она отказалась. Тогда он вынул из кармана небольшой футляр.
— Вы помните тот вечер, в казино? Вы обещали принять от меня что-нибудь на память, — сказал он. — Небольшую безделушку.
Угадайте, что в этом футляре?
Эйлин растерянно посмотрела на Линда. В таком футляре могли быть только драгоценности.
— О нет, нет, вы не должны этого делать, — запротестовала она.
— Ведь я согласилась только в том случае, если мы выиграем.
А мы проиграли — значит, не о чем и говорить.
Наоборот, я еще сержусь на вас за то, что вы не позволили мне заплатить мой проигрыш.
— Вот это поистине было бы весьма галантно с моей стороны, — рассмеялся Линд, играя длинным лакированным футляром.
— Что ж хорошего, если б я оказался таким невежей?
Докажите, что вы настоящий игрок, настоящий товарищ, как говорится.
Угадайте, и коробочка ваша.
Эйлин кокетливо надула губки — как он настойчив!
— Ну что ж, попробую, — снисходительно сказала она. — Просто ради шутки, конечно.
Это, вероятно, серьги, или булавка, или браслет…
Линд молча открыл футляр, и Эйлин увидела золотое ожерелье в виде виноградной лозы тончайшей филигранной работы; в центре его, среди золотых листьев, сверкал большой черный опал.
Линд знал, что поразить воображение Эйлин, имевшей уйму драгоценностей, можно только чем-то незаурядным.
Он внимательно следил за ней, пока она рассматривала ожерелье.
— Какая тонкая работа! — воскликнула Эйлин.
— И какой чудесный опал! Очень странная форма.
— Она перебирала ожерелье, листик за листиком.
— Но это безумие!
Я не могу принять такой подарок.
У меня и без того куча драгоценностей, и к тому же… («А что, если Фрэнк увидит это ожерелье? Как объяснить ему, откуда оно взялось? — думала Эйлин.
— Он ведь сразу догадается!»).
— И к тому же? — вопросительно повторил Линд.
— Нет, ничего, просто я не могу принять это, вот и все.
— Неужели вы не хотите взять его на память, если даже… помните наш уговор?
— Если что?
— Если даже мы видимся сегодня в последний раз.
Пусть у вас останется хоть память обо мне…
Он сжал ее пальцы своей большой, сильной рукой.
Год, даже полгода назад Эйлин с улыбкой отняла бы руку.
Теперь она заколебалась.
К чему быть недотрогой, если Фрэнк так жесток к ней?
— Скажите, я ведь не совсем безразличен вам? — спросил Линд, заметив колебание Эйлин и еще крепче сжимая ее пальцы.
— Да, конечно, вы мне нравитесь… Но и только, — однако, сказав это, она невольно зарделась.
Линд молчал, не сводя с нее упорного, горячего взора.
Чувственное волнение охватило Эйлин, и на мгновение она забыла о Каупервуде.
Это было удивительное, совсем новое для нее ощущение.
Она вся горела ответным огнем, а Линд смотрел на нее, улыбаясь ласково и ободряюще.