Спросите обо мне в восемнадцатом.
Слыхали вы, чтобы я хоть раз в жизни кого-нибудь обманул?
— Нет, нет, не слыхал, — примирительно отвечал Кэриген.
— Но это очень серьезная штука — то, что вы мне предлагаете, мистер Джилген.
Я не хочу решать этот вопрос на ходу.
Округ считается демократическим.
Шутка ли переманить его на сторону республиканцев, — вы знаете, какой подымется шум?
Повидайтесь-ка с мистером Тирненом — послушаем сначала, что он вам скажет.
А потом, быть может, мы с вами еще раз потолкуем.
Сейчас решать рановато.
Мистер Джилген удалился в самом бодром и веселом расположении духа.
Он отнюдь не был обескуражен.
36. ВЫБОРЫ ПРИБЛИЖАЮТСЯ
Несколько дней спустя мистер Кэриген как бы невзначай наведался к мистеру Тирнену.
Мистер Тирнен нанес ему ответный визит.
Вскоре после этого в городе Милуоки в небольшой гостинице (подальше от нескромных взоров) состоялось совещание между господами Тирненом, Кэригеном и Джилгеном.
А вслед за этим произошла заключительная встреча господ Тирнена, Эдстрома, Кэригена и Джилгена, в результате которой возник план дележа, слишком сложный и запутанный, чтобы воспроизводить его здесь.
Само собой разумеется, что было поделено все и даже в соответствующей пропорции — все секретарские должности, все доходы от полиции, вся дань, взимаемая с игорных притонов и домов терпимости, все добровольные приношения газовых, транспортных и других компаний.
Дележ был скреплен взаимными торжественными заверениями.
Союз этой лихой четверки мог бы просуществовать годы, если бы ей удалось претворить в жизнь задуманное.
Судьи, судейские чиновники, шерифы, крупные и мелкие должностные лица, налоговый аппарат, городской водопровод — все должно было попасть к ней в лапы.
То была великолепная мечта лихоимцев, и, как таковая, она была достойна всяческого внимания и поощрения; но все же то была только мечта, и сами творцы ее понимали это порой…
Предвыборная кампания была уже в полном разгаре.
Конец лета и начало осени — сентябрь и октябрь — прошли под звуки оркестров и топот марширующих ног, под истошные выкрики демократических и республиканских ораторов, выступавших в парках, на перекрестках улиц, в деревянных импровизированных «вигвамах» или палатках, в залах и вестибюлях общественных зданий — словом, всюду, где им удавалось собрать вокруг себя хотя бы ничтожную кучку людей и заставить слушать их речи.
Газеты метали громы и молнии, как и подобает этим наемным поборникам «права» и «справедливости».
Каупервуда и Мак-Кенти поносили на каждом углу.
По улицам сновали повозки и тележки с намалеванными на огромных плакатах призывами:
«Положим конец сделкам транспортных заправил с городским самоуправлением!»,
«Не позволим красть наши улицы!»,
«Не отдадим Чикаго во власть Каупервуда!»
Утром, по дороге в контору, или вечером, возвращаясь домой, Каупервуд повсюду видел эти воззвания.
Он глядел на плакаты, слушал ораторов, разносивших его в пух и прах, и улыбался.
Он знал, кто взбунтовал против него город.
Хэнд скрывался за всем этим — так донесли ему Мак-Кенти и Эддисон, без промедленья пущенные им по следу, — а Хэнда поддерживали Шрайхарт, Арнил, Мэррил, кредитное общество «Дуглас», издатели различных газет и среди них, конечно, Трумен Лесли Мак-Дональд, вся старая газовая шайка, Общечикагская городская компания — словом, все его недруги.
Каупервуд подозревал даже, что им удалось уже подкупить кое-кого из олдерменов, хотя те, все как один, клялись ему в верности. Вместе с Мак-Кенти, Эддисоном и Видера, он, не теряя времени, разработал подробный план обороны.
Каупервуд прекрасно понимал, что поражение на этих выборах, — где ему впервые предстояло столкнуться с решительной оппозицией, — повлечет за собой целую цепь довольно серьезных последствий, однако это не слишком его тревожило. Борьбу можно продолжать и потом: в судах — с помощью денег, в муниципалитете — путем влияния на раздачу постов; всегда можно найти общий язык с мэром и с городским прокурором.
«Не мытьем, так катаньем», — любил говорить Каупервуд, и эта поговорка как нельзя лучше отражала его образ мыслей и упорство духа.
Но, понятно, он предпочел бы и сейчас не проигрывать битвы.
В этой предвыборной борьбе бросалась в глаза одна забавная черта: сторонники Мак-Кенти, согласно полученному от него предписанию, ничуть не меньше драли глотки в защиту реформ, чем республиканцы; разница была только в том, что они не разоблачали Каупервуда и Мак-Кенти, а обрушивались на шрайхартовскую Чикагскую городскую железнодорожную, ибо, по их словам, это и был главный хищник, стремившийся захватить концессии на все улицы, по которым ни Каупервуд, ни Шрайхарт, Хэнд и Арнил не проложили линии.
На этот поединок стоило поглядеть.
Демократы похвалялись своим либеральным толкованием некоторых докучных воскресных законов: вот, мол, при республиканском муниципалитете ни один честный труженик не мог в воскресный день получить кружки пива или стакана вина.
Республиканцы же в свою очередь кричали, что Мак-Кенти собирает дань со всех «грязных притонов и кабаков», и только избрание на пост мэра всеми уважаемого и высокочтимого кандидата республиканцев может положить конец этому безнравственному союзу городской администрации с грехом и пороком.
— Если я буду избран, — заявил достопочтенный Чэффи Зейер Сласс, республиканский кандидат, — ни Фрэнк Каупервуд, ни Джон Мак-Кенти не посмеют даже сунуться в муниципалитет с нечистыми руками и нечестными предложениями.
— Ура! — ревели избиратели.
— Я знаю этого осла, — заметил Эддисон, прочтя излияния мистера Сласса в «Трэнскрипт».
— Он служил раньше в кредитном обществе «Дуглас».
Потом, сколотив немного деньжонок, открыл комиссионную контору по продаже бумаги.
Он просто пешка в руках Арнила и Шрайхарта.
Характера и мужества у него не больше, чем у червяка на крючке рыболова.
А Мак-Кенти, прочитав «Трэнскрипт», сказал только: