Эти пляшущие фигурки необыкновенно легки и грациозны.
И все тона подобраны изумительно.
Они чудесно гармонируют с вашим обликом.
Эта комната — как бы одно целое с вами.
Он умолк, разглядывая кровать из золоченой бронзы и огромный ковер, где теплые палевые тона перемежались с тускло-голубыми.
— Превосходная работа, — сказал он и, внезапно переменив тон, шагнул к Эйлин, которая стояла в глубине комнаты по правую руку от него.
— Скажите мне теперь, почему вы не захотели пойти со мной на танцы? — спросил он.
— Там будет очень весело.
Вы бы не пожалели, что пошли.
От Эйлин не укрылась внезапная перемена в его настроении.
Она вдруг поняла, что, водя его из комнаты в комнату, поставила себя в довольно затруднительное положение.
В устремленном на нее беззастенчивом взгляде Эйлин читала все обуревавшие Линда мысли и чувства.
— Нет, нет, у меня просто нет к этому охоты.
Я как-то потеряла вкус ко многим развлечениям с некоторых пор.
Я…
Не договорив, она, словно невзначай, шагнула к двери, но Линд схватил ее за руку.
— Постойте, не уходите, — сказал он.
— Дайте мне поговорить с вами.
Вы всегда стараетесь ускользнуть от меня, словно я вам страшен.
Или я совсем вам не нравлюсь?
— Конечно, вы мне нравитесь, но разве мы не можем с таким же успехом разговаривать внизу, в гостиной?
Я сумею объяснить вам там ничуть не хуже, чем здесь, почему я вас избегаю.
— И Эйлин улыбнулась лукаво и на этот раз действительно бесстрашно.
Линд ответил ей улыбкой, обнажившей два ряда ровных, ослепительно белых зубов.
Веселые и злые огоньки заплясали в его глазах.
— Разумеется, разумеется, — сказал он. — Но здесь, в этой комнате, вы как-то особенно милы.
Мне совсем не хочется уходить отсюда.
— Ну, тем не менее вам придется уйти, — отвечала Эйлин, стараясь говорить шутливо, но в голосе ее уже зазвучали тревожные нотки.
— Вы увидите, что в гостиной я буду не менее мила, чем здесь.
Она снова двинулась к двери, но вдруг почувствовала, что у Линда очень сильные руки — совсем, как у Фрэнка, и что она так же беспомощна перед ним.
— Что вы делаете? Сюда могут войти, — сказала Эйлин.
— Чем дала я вам повод так обращаться со мной?
— Чем? — повторил Линд, наклоняясь к ней и ласково сжимая ее полные белые руки своими смуглыми руками.
— Быть может, вы и не давали мне повода.
Вы сами — повод.
Еще в ту ночь, в Олкот-клубе, я сказал вам, как вы мне дороги.
Мне казалось, что вы поняли тогда, разве нет?
— О, я поняла, что нравлюсь вам… Ну что ж, это никому не возбраняется… Но чтобы позволять себе такие… такие вольности! Я никогда не думала, что вы посмеете!
Ну вот, слышите?
Кто-то идет сюда… — Эйлин сделала решительную, но безуспешную попытку освободиться.
— Прошу вас отпустить меня, мистер Линд.
Мне кажется, это не очень галантно — удерживать женщину против ее воли.
Я не дала вам никакого повода… Смотрите, я рассержусь!
Линд снова улыбнулся, и глаза его блеснули.
— Право?
Вот вы какая?
Разве мы с вами совсем, совсем чужие друг другу?
Разве вы не помните, что сказали мне однажды, когда мы завтракали у Ришелье?
Вы не исполнили своего обещания.
Вы ведь дали мне понять тогда, что придете ко мне.