— Я знаю тебя — вот что, — повторила она ласково, но уже с некоторым вызовом.
— Ты будешь бегать за каждой юбкой, а я, по-твоему, должна довольствоваться ролью обманутой, но любящей и преданной супруги.
А я не собираюсь.
Я ведь понимаю, почему ты сказал так о Линде.
Ты боишься, как бы я не влюбилась в него.
Что ж, это может случиться.
Я ведь говорила тебе, что рано или поздно так будет, нравится тебе это или не нравится.
Я тебе не нужна, так не все ли тебе равно, как относятся ко мне другие мужчины?
Каупервуд отнюдь не помышлял об опасности, угрожавшей ему со стороны Полька Линда, — во всяком случае не больше, чем со стороны всякого другого мужчины.
И все же подсознательно он, как видно, почувствовал что-то, и это передалось Эйлин и вызвало такой, казалось бы необоснованный, взрыв с ее стороны.
Каупервуд тотчас попытался успокоить ее, понимая, куда может завести их подобный разговор.
— Эйлин! — сказал он с нежным укором. — Как можешь ты так говорить!
Ты же знаешь, что я люблю тебя.
Конечно, я ни в чем не могу тебе помешать, да и не хочу.
Единственное, к чему я стремлюсь, — это чтобы ты была счастлива.
Я люблю тебя — ты знаешь это.
— О да, я знаю, как ты меня любишь, — сказала Эйлин; настроение ее сразу изменилось.
— Прошу тебя, не начинай ту старую песню.
Мне она давно надоела.
Я знаю, как ты развлекаешься на стороне.
Знаю и про миссис Хэнд.
Это можно было понять даже из газет.
За целую неделю ты только раз появился дома вечером, да и то на несколько минут.
Молчи, молчи!
Не пытайся снова обманывать меня.
Я давно все про тебя знаю.
Знаю и про последнее твое увлечение.
Так что уж, будь добр, не жалуйся и не укоряй меня, если и я начну интересоваться другими, потому что так оно и будет, можешь не сомневаться.
Ты сам знаешь, что никто, кроме тебя, в этом не виноват, и нечего упрекать меня.
Это ни к чему.
Я не намерена больше делать из себя посмешище.
Я уже говорила тебе это не раз.
Ты не верил, но я докажу.
Я говорила, что найду кого-нибудь, кто не будет так пренебрегать мною, как ты, и найду, увидишь, долго, ждать тебе не придется.
Сказать по правде, я уже нашла.
Услышав это заявление, Каупервуд окинул Эйлин холодным, осуждающим взглядом. Впрочем, в этом взгляде можно было уловить и сочувствие, но Эйлин с вызывающим видом вышла из комнаты, прежде чем Каупервуд успел произнести хоть слово, и через несколько минут до его слуха донеслись снизу из гостиной звуки «Второй венгерской рапсодии».
Эйлин играла страстно, с необычным проникновением, изливая в музыке свое горе и смятение.
Каупервуда охватила злоба при мысли о том, что это смазливое ничтожество, этот светский хлыщ Польк Линд мог покорить Эйлин… Но… что ж тут поделаешь? Как видно, это должно было случиться.
Он не имеет права упрекать ее.
И тут же воспоминания о прошлом нахлынули на него и пробудили в нем искреннюю печаль.
Ему припомнилась Эйлин школьницей в красном капюшоне… Эйлин верхом, в коляске… Эйлин в доме ее отца в Филадельфии.
Как беззаветно любила его тогда эта девочка, как слепо, без оглядки!
Возможно ли, чтобы она стала так равнодушна, совсем охладела к нему?
Возможно ли, чтобы ее и вправду сумел увлечь кто-то другой?
Каупервуду было трудно освоиться с этой мыслью.
В тот же вечер, когда Эйлин спустилась в столовую в зеленом шелковом, отливавшем бронзой платье, с тяжелым золотым венцом уложенных вокруг головы кос, Каупервуд против воли залюбовался ею.
В ее глазах было раздумье, и нежность (к кому-то другому — почувствовал он), и молодой задор, и нетерпенье, и вызов.
И у Каупервуда мелькнула мысль о том, как самоуправно властвуют над людьми любовь и страсть.
«Все мы — рабы могучего созидательного инстинкта», — мелькнуло у него в уме.
Он заговорил о приближающихся выборах, рассказал Эйлин, что видел на улице фургон с плакатом: