Словно опалы, мягко переливающиеся всеми цветами радуги, подумала Эйлин.
Оттуда она прошла в залу. На розовом с позолотой рояле лежала заранее приготовленная стопка нот; Эйлин решила блеснуть своим единственным талантом и с этой целью отобрала романсы и пьесы, которые ей лучше всего удавались; в сущности, она была довольно посредственной пианисткой.
Сегодня впервые в жизни Эйлин чувствовала себя не девочкой, а замужней дамой, хозяйкой дома и понимала, какую это налагает на нее ответственность и как трудно ей будет справиться со своей новой ролью.
По правде говоря, Эйлин всегда подмечала в жизни только чисто внешнюю, показную, псевдоромантическую сторону, и все ее представления были так туманны и расплывчаты, что она ни в чем не отдавала себе ясного отчета, ни на чем не умела сосредоточиться.
Она умела только мечтать — пылко и безудержно.
Было уже около шести часов; ключ звякнул в замке, и вошел улыбающийся, спокойный Фрэнк, внося с собой атмосферу уверенности.
— Хорошо, очень хорошо! — воскликнул он, разглядывая Эйлин, освещенную теплым сиянием сотен свечей, горевших в золоченых бра.
— Да это лесная фея пожаловала к нам сюда!
Я просто не смею к тебе прикоснуться.
Что, плечи у тебя сильно напудрены?
Он привлек ее к себе, а она с чувством облегчения подставила губы для поцелуя.
По всему было видно, что он находит ее прелестной.
— Осторожно, милый, ты сейчас весь будешь в пудре.
Ну, да, впрочем, тебе все равно надо переодеться, — и Эйлин обвила его шею полными сильными руками. Каупервуд был доволен и горд: вот такую и надо иметь жену — красавицу!
Ожерелье из бирюзы оттеняло матовую белизну ее шеи, и как ни портили ее рук кольца, надетые по два и по три на палец, эти руки все-таки были прекрасны.
От ее кожи исходил тонкий аромат не то гиацинта, не то лаванды.
Каупервуду понравилась ее прическа, но еще больше — великолепие наряда, блеск желтого шелка, светившегося сквозь частую сетку зеленых кружев.
— Очаровательно, детка.
Ты превзошла самое себя.
Но этого платья я еще не видел.
Где ты его раздобыла?
— Здесь, в Чикаго.
Каупервуд сжал теплые пальцы Эйлин и заставил ее повернуться, чтобы посмотреть шлейф.
— Да, тебя учить не приходится.
Ты, я вижу, могла бы быть законодательницей мод.
— Значит, все в порядке? — кокетливо спросила Эйлин, но в глубине души она еще сомневалась: сумеет ли она ему угодить.
— Превосходно!
Лучше и придумать нельзя.
Великолепно!
Эйлин воспрянула духом.
— Хорошо, если б и твои друзья были того же мнения.
Ну, а теперь иди переодеваться.
Каупервуд поднялся к себе наверх. Эйлин последовала за ним, мимоходом еще раз заглянув в столовую.
Тут во всяком случае все в порядке: Фрэнк умеет принимать гостей.
В семь часов послышался стук колес подъезжающего экипажа, и дворецкий Луис поспешил отворить дверь.
Спускаясь вниз, Эйлин слегка волновалась — а вдруг она не сумеет занять гостей? — и напряженно придумывала, что бы такое им сказать приятное.
Следовавший за нею Каупервуд, напротив, был уверен в себе и оживлен.
В своем будущем он никогда не сомневался, не сомневался и в том, что устроит будущее Эйлин, стоит ему только захотеть.
Трудное восхождение по крутым ступеням общественной лестницы, которое так пугало Эйлин, нимало не тревожило его.
С точки зрения кулинарии и сервировки обед удался на славу.
Каупервуд благодаря разносторонности своих интересов умело поддерживал оживленную беседу с мистером Рэмбо о железных дорогах, а с Тейлором Лордом об архитектуре, — правда, на том уровне, на каком способный студент беседует с профессором; разговор с дамами также не затруднял его.
Эйлин же, к сожалению, чувствовала себя связанной, но не потому, что была глупее или поверхностнее собравшихся, а просто потому, что она имела лишь очень смутное представление о жизни.
Многое оставалось для нее закрытой книгой, многое было лишь неясным отзвуком, напоминавшим о чем-то, что ей довелось мимоходом услышать.
О литературе она не знала почти ничего и за всю свою жизнь прочла лишь несколько романов, которые людям с хорошим вкусом показались бы пошлыми.
В живописи все ее познания ограничивались десятком имен знаменитых художников, слышанных когда-то от Каупервуда.
Но все эти недостатки искупались ее безупречной красотой, тем, что сама она была как бы произведением искусства, излучающим свет и радость.
Даже холодный, рассудительный и сдержанный Рэмбо понял, какое место должна занимать Эйлин в жизни человека, подобного Каупервуду.
Такой женщиной он и сам не прочь был бы обладать.
У сильных натур влечение к женщине обычно не угасает, а подчас лишь подавляется стоической воздержанностью.
Увлекаться, как известно, можно без конца, но чего ради?