Скажи мне, когда это случилось?
Я полагаю, ты можешь мне сказать?
— Нет, не могу, — резко ответила Эйлин.
— Тебя это не касается.
Зачем ты спрашиваешь, тебе ведь все равно.
— Нет, не все равно, и я тебе это уже не раз говорил, — раздраженно, почти грубо возразил Каупервуд, и снова выражение жестокости и злобы промелькнуло в его глазах. Потом взгляд его смягчился. — Могу я по крайней мере узнать, когда это случилось?
— Не так давно.
Неделю назад, — как бы против воли вымолвила Эйлин.
— А давно ты с ним познакомилась? — с затаенным любопытством продолжал расспрашивать ее Каупервуд.
— Месяцев пять назад.
Зимой.
— И ты сделала это потому, что любишь его, или просто мне назло?
Он все еще не верил, что Эйлин могла охладеть к нему.
Эйлин вспыхнула.
— Нет, это уж слишком!
Да, да, можешь быть уверен, я сделала это потому, что так хотела, а ты здесь совершенно ни при чем.
Да как ты смеешь допрашивать меня после того, как годами пренебрегал мною!
— Она оттолкнула тарелку и хотела встать из-за стола.
— Обожди минутку, Эйлин, — сказал Каупервуд спокойно, кладя вилку и глядя на нее в упор через разделявший их стол, уставленный севрским фарфором, цветами, фруктами в хрустальных и серебряных вазах и залитый мягким светом затененной шелковым абажуром лампы.
— Зачем ты так говоришь со мной?
Я надеюсь, ты не считаешь меня мелким, тупым ревнивцем?
Как бы ты ни поступала, я не намерен ссориться с тобой.
Я ведь знаю, что с тобой происходит, знаю, почему ты себя так ведешь и каково тебе будет потом, если ты пойдешь по этому пути.
Дело не во мне, дело в тебе самой… — Он умолк, ему внезапно стало жаль ее.
— Ах, вот как, дело не в тебе? — вызывающе повторила она, борясь с охватившим ее волнением.
Его тихий, мягкий голос пробудил в ней воспоминания прошлого.
— Ну, а я не нуждаюсь в твоем милосердии.
Я не хочу, чтобы ты меня жалел.
Я буду поступать так, как найду нужным.
И лучше бы уж ты совсем не говорил со мной.
Эйлин отшвырнула тарелку, опрокинув бокал с шампанским, которое желтоватым пятном разлилось по белоснежной скатерти, вскочила и бросилась вон из комнаты.
Гнев, боль, стыд, раскаяние душили ее.
— Эйлин!
— Каупервуд поспешил за нею следом, не обращая внимания на дворецкого, привлеченного в столовую шумом отодвигаемых стульев (семейные сцены в доме Каупервудов были ему не в диковинку). — Послушай меня. Эйлин!
Это же месть, а ты жаждешь любви, не мести; ты хочешь, чтобы тебя любили, любили беззаветно. Я все понимаю.
Прости меня и не суди слишком строго, как я не сужу тебя.
Они вышли в соседнюю комнату, и он схватил Эйлин за руку, пытаясь удержать ее.
Эйлин почти не понимала, что он говорит, она была вне себя от обиды и горя.
— Оставь меня! — выкрикнула она, и горькие слезы хлынули у нее из глаз.
— Оставь меня!
Я не люблю тебя больше.
Я ненавижу тебя! Понимаешь, ненавижу!
— Она вырвала у него руку и, выпрямившись, стала перед ним.
— Я не хочу тебя слушать!
Не хочу говорить с тобой!
Ты один виноват во всем.
Ты, только ты виноват в том, что я сделала, и в том, что я еще сделаю, и ты не смеешь этого отрицать.
О, ты еще увидишь!
Увидишь!
Я еще покажу тебе!