На вопрос Хэнда — когда же, наконец, муниципалитет утвердит предложенный Клеммом проект концессии Общечикагской городской электрической — Джилген заявил, что, к великому его, Джилгена, прискорбию, этот проект наталкивается на довольно сильное противодействие со стороны целого ряда лиц.
— Что такое? — свирепо спросил Хэнд.
— Мы ведь, кажется, обо всем с вами договорились?
Вам, по-моему, уплатили все сполна, как было условлено?
Вы брались провести в муниципалитет двадцать шесть олдерменов, которые будут голосовать так, как им прикажут.
А теперь что же — на попятный? Хотите отказаться от своих обязательств?
— Обязательств! Обязательств! — проворчал Джилген, раздраженный чрезмерной, по его мнению, грубостью этого наскока.
— Я взялся провести в муниципалитет двадцать шесть олдерменов-республиканцев и провел.
А покупать их со всеми потрохами я и не брался.
Я в конце концов не выбирал каждого из них по своей воле.
Мне приходилось договариваться с разными людьми, по разным округам, — с теми, кто пользуется популярностью и у кого было больше шансов пройти.
Но разве я могу отвечать за каждую подлость, которая творится за моей спиной?
Если люди не держат слова, так я-то здесь причем?
Физиономия мистера Джилгена изображала укоризненный вопрос.
— Позвольте, но вы же сами подбирали этих людей? — наседал на него Хэнд.
— Каждый из них был избран с вашего одобрения.
Все они дали торжественное обещание бороться с Каупервудом до победного конца. А что же вышло? Теперь они отрекаются от этой своей священной обязанности?
Они же не могут не знать, для чего их выбрали в муниципалитет.
Все газеты требовали в один голос, чтобы Каупервуду не предоставлялось больше никаких привилегий.
— Все это правильно, — отвечал Джилген, — но только я никак не могу отвечать за честность других.
Да, конечно, я провел их в муниципалитет, что верно, то верно!
Но я подбирал их с помощью других республиканцев и кое-кого из демократов.
Ведь как-никак, а прежде всего надо было отобрать таких, которые не провалятся на выборах.
Впрочем, насколько я понимаю, большинство из них вовсе и не собирается потакать Каупервуду.
Но вот концессии для других компаний — это уж совсем другое дело.
Мистер Хэнд наморщил свой широкий лоб и с нескрываемым подозрением вперил голубые глазки в мистера Джилгена.
— Но кто же все-таки там мутит воду? — спросил он.
— Я хотел бы иметь список этих олдерменов.
Мистер Джилген, хитро обезопасив себя со всех сторон, готов был принести в жертву «непокорных».
Пусть каждый ратует сам за себя.
Мистер Хэнд записал имена тех, на кого надо было немедленно оказать давление, а заодно решил последить и за мистером Джилгеном.
Если при осуществлении намеченного плана в административном аппарате начнет «заедать», придется опять обратиться к газетчикам и велеть им шуметь погромче!
А тех олдерменов, которые не оправдают возложенного на них высокого доверия, — гнать в шею из муниципалитета, отдать на суд обманутых ими избирателей, пригвоздить к позорному столбу!
И пусть газеты с удвоенной силой протрубят на весь мир о неслыханном коварстве и бесстыдных мошеннических проделках Каупервуда!
Тем временем господа Стимсон, Эвери, Мак-Кибен, старик Ван-Сайкл и другие агенты Каупервуда тоже не плошали, обрабатывая в его пользу отдельных олдерменов, из числа тех, кто не проявлял особого тяготения к высокой морали. Они старались втолковать им, что стоит только в течение двух лет воздерживаться от неугодных мистеру Каупервуду решений, и соответствующая награда не замедлит воспоследовать — либо в виде ежегодного жалованья в две тысячи долларов, либо в виде других преподношений… формы их могут быть разнообразны. Существуют просроченные и гнетущие, подобно тяжелому кошмару, векселя, которые можно индоссировать, закладные, которые можно выкупить… Да мало ли что. Строжайшее соблюдение тайны гарантировалось в любом случае.
Само собой разумеется, что предложения такого рода никогда не исходили непосредственно от упомянутых выше лиц.
Кто-нибудь из друзей или из соседей неожиданно выступал в роли посредника. А то просто какой-то незнакомец являлся с таинственным поручением.
Так, еще одиннадцать олдерменов — помимо тех десяти олдерменов-демократов, которые уже были приручены Мак-Кенти, — попали в силок.
Все расчеты Шрайхарта, Хэнда и Арнила были уже до основания разрушены, хотя они об этом и не подозревали, и, невзирая на все их усилия, долгожданная общегородская концессия на проведение трамвая никак не давалась им в руки.
В конце концов им пришлось до поры до времени удовлетвориться концессией на прокладку одной единственной линии надземной железной дороги на Южной стороне, то есть — на территории, уже фактически покрытой шрайхартовскими же линиями; Общечикагская городская компания электрических железных дорог получила концессию тоже на одну и притом совершенно незначительную трамвайную линию, которую Каупервуд, если счастье ему не изменит, мог впоследствии легко присоединить к своим.
40. ПОЕЗДКА В ЛУИСВИЛЬ
Теперь на пути Каупервуда возникла новая трудность, и не столько политического, сколько финансового порядка.
В те дни, когда Эддисон еще возглавлял «Лейк-Сити Нейшнл», Каупервуд черпал средства на финансирование своих городских железнодорожных предприятий преимущественно из его банка.
Когда же Эддисону пришлось оставить свой пост, чтобы встать во главе Чикагского кредитного общества, Каупервуду удалось добиться того, что этот банк был объявлен резервным банком округа и ряду сельских банков было предложено держать там свои капиталы.
Однако стараниями Хэнда и Арнила, контролировавших большинство чикагских банков и состоявших в тесной связи с нью-йоркскими финансовыми магнатами, борьба против Каупервуда и всех его начинаний обострялась все более и более, и вот, под воздействием враждебных ему сил, некоторые местные банки начали требовать обратно свои вклады, и можно было ожидать, что другие не замедлят последовать их примеру.
Каупервуд не сразу уяснил себе масштабы финансовой войны, которая велась против него.
Прежде всего он оказался вынужденным в поисках наличных денег предпринять ряд поездок: то в Нью-Йорк, то в Филадельфию, то в Цинциннати, то в Балтимору, то в Бостон, а иной раз даже в Лондон.
В одну из таких поездок ему довелось свести несколько необычное знакомство, последствия которого, сложные и неожиданные, оказали влияние на всю его дальнейшую жизнь.
Разъезжая по стране, Каупервуд завязывал многочисленные деловые знакомства — преимущественно с теми, у кого водились деньги. Среди его новых знакомых были люди самого различного склада, от суровых дельцов до беспечных прожигателей жизни. К числу последних принадлежал и полковник Натаниэл Джилис — богач, спортсмен, кутила и прожектер, с которым Каупервуд встретился в городе Луисвиле, штат Кентукки.
Полковник был заметной фигурой в тамошнем избранном обществе. Проникшись симпатией к Каупервуду, он не раз ссужал его деньгами и, как человек светский и с большими связями, вменил себе в обязанность развлекать своего нового приятеля во время его кратковременных наездов в Луисвиль. Однажды он сказал Каупервуду: