Жизнь — суровая штука.
И какая странная женщина, как легко сочетается в ней нежная привязанность к детям с легкомысленным потворством мужским страстям и порокам.
Удивительно, что она вообще обзавелась детьми».
На Беренис была короткая белая плиссированная юбка, белые теннисные туфли и легкая шелковая блузка бледно-желтого цвета.
Ее розовые щеки еще больше разрумянились от прыжков и беготни, рыжеватые, отливавшие тусклым золотом волосы растрепались.
Она была так увлечена игрой, что не удостоила взглядом кабриолет, который проехал за живую изгородь и подкатил к западному крыльцу коттеджа.
В конце концов для Беренис Каупервуд был всего лишь приятелем ее матери.
Он снова с невольным восторгом отметил про себя, какой удивительной, непринужденной грацией исполнены все ее движения, все эти пластичные, мгновенно меняющиеся позы.
Ему захотелось поделиться своими впечатлениями с миссис Картер, но он сдержался.
— Занятная игра, — сказал он, с улыбкой следя за юной парой.
— Вы тоже играете в нее?
— Играла когда-то.
Теперь уж редко.
Иной раз пробую сразиться с Ролфом или с Беви, но они всегда безжалостно меня обыгрывают.
— С Беви?
Кто это — Беви?
— Беренис.
Так называл ее Ролф, когда был совсем маленький.
— Беви!
Очень мило.
— Я тоже люблю это имя.
Мне кажется, что оно идет к ней, — не знаю даже почему.
Перед обедом появилась Беренис — освеженная купаньем, в воздушном платьице, которое, как показалось Каупервуду, все состояло из оборок и воланов и особенно подчеркивало ее природную грацию, ибо не требовало корсета.
Каупервуд не мог отвести взгляда от ее лица и рук — продолговатого, очаровательно-худощавого лица и тонких, сильных рук.
Внезапно перед ним воскрес образ Стефани — но лишь на секунду. Он подумал, что подбородок Беренис нежнее, округлее и вместе с тем еще упрямей.
А глаза проницательные и взгляд прямой, не такой ускользающий, как у Стефани, но тоже очень лукавый.
— Вот мы с вами и встретились, — сказал он несколько принужденно, когда Беренис вышла на веранду и, едва взглянув на него, небрежно опустилась в плетеное кресло.
— Когда я видел вас в Нью-Йорке, вы были заняты учением.
— Не столько учением, сколько нарушением правил.
Впрочем — это самая легкая из всех наук.
Ролф! — крикнула она через плечо, равнодушно отвернувшись от Каупервуда, — погляди, вон на траве валяется твой перочинный нож!
Каупервуд, которым явно пренебрегали, немного помолчал.
— Кто же из вас победил в этой увлекательной игре?
— Я, конечно.
Я всегда побеждаю в спиральбол.
— О, вот как! — промолвил Каупервуд.
— Ролфа — я хочу сказать.
Он совсем плохо играет.
— Она отвернулась и стала внимательно всматриваться в дорогу, поднимавшуюся от Струдсбурга.
— Честное слово, это Хэрри Кемп, — пробормотала она как бы про себя.
— Он, верно, захватил мои письма, если на почте было для меня что-нибудь.
Она вскочила и скрылась в доме, но через несколько секунд появилась снова и, сбежав с веранды, направилась к калитке, шагах в ста от дома.
Каупервуду показалось, что она не прошла мимо него, а проплыла по воздуху — так легок и пластичен был ее шаг.
К калитке подкатила рессорная двуколка на высоких колесах. В ней восседал щеголеватый молодой человек в синем пиджаке, белых брюках и белых ботинках.
— Вам два письма! — прокричал он высоким фальцетом.
— Удивительно, что не восемь и не десять.
Какая жарища, а?
У него были изнеженные и вместе с тем развязные манеры, и Каупервуд тут же мысленно обозвал его ослом.
Беренис взяла письма и подарила Хэрри Кемпа чарующей улыбкой.
Читая на ходу письмо, она прошла мимо Каупервуда, даже не взглянув на него.