Каупервуд абсолютно платежеспособен.
Чикаго растет.
Каупервудовские линии городских железных дорог с каждым годом приобретают все большую ценность.
— Это-то я знаю, — отвечал Симмонс.
— Да ведь уже существуют конкурирующие надземные дороги других компаний.
И эта конкуренция может на первых порах нанести Каупервуду серьезный ущерб.
— Я лучше вас знаю Каупервуда, — спокойно отвечал Эддисон, — и потому не сомневаюсь, что в Чикаго не будет никаких других надземных дорог, кроме тех, которые он сам построит.
Правда, его конкурентам удалось как-то выклянчить в муниципалитете концессию на одну единственную линию на Южной стороне, но она не имеет отношения к территории, обслуживаемой мистером Каупервудом, а та, другая линия, которую прокладывает Общечикагская городская, пока что ровно ничего не стоит.
Пройдут года, прежде чем она начнет приносить доход. А к тому времени Каупервуд, вероятно, приберет ее к рукам, если найдет нужным.
Через два года в Чикаго будут новые выборы, и, как знать, быть может новое самоуправление окажется более покладистым.
Но даже с помощью нынешнего муниципалитета врагам мистера Каупервуда не удалось напакостить ему так, как им хотелось бы.
— Да. Но тем не менее его ставленники провалились на выборах.
— Верно, но это еще не значит, что они провалятся на следующих и будут проваливаться впредь.
— Все же должен вам заметить, — Симмонс снова таинственно понизил голос, — что мистера Каупервуда порешили во что бы то ни стало выжить из города.
Шрайхарт, Хэнд, Мэррил, Арнил — все против него, а ведь это же очень влиятельные люди.
Хэнд, говорят, заявил, что Каупервуду больше никогда не продлят концессий, а если и продлят, то на таких условиях, что он вылетит в трубу.
Ну, словом, скоро тут у нас будет хорошая драка, насколько я понимаю, — торжественно заключил мистер Симмонс.
— Не верьте вы этим басням, — презрительно сказал Эддисон.
— И Хэнд, и Шрайхарт, и Арнил — еще не Чикаго.
У мистера Каупервуда есть голова на плечах.
Не думайте, что его так легко выбить из седла.
Вы знаете, какова истинная причина всей этой ненависти к нему?
— Да, слышал кое-что, — пробормотал Симмонс.
— Вы, может быть, думаете, что это не так?
— Не знаю, право.
Да нет, почему же, все может быть.
Только я полагаю, что это не имеет прямого отношения к делу.
Завидуют его богатству, вот и все. И каждый готов перегрызть ему глотку.
А Хэнд — большая сила.
Вскоре после этого разговора Каупервуд, зайдя в кабинет директора Чикагского кредитного общества, спросил:
— Ну, Джуд, как обстоят дела с акциями Северо-западной эстакадной?
— Да так, как я и предполагал, Фрэнк, — осторожно ответил Эддисон.
— Придется нам поискать денег где-нибудь за пределами Чикаго.
Хэнд и Арнил со своей шайкой ополчились на нас.
Ясно, что это их происки.
Не знаю, что их так разъярило, но они точно с цепи сорвались, Возможно, что какую-то роль сыграл и мой уход.
Словом, все банки, в которых у них есть рука, отказались принять наше обеспечение — все как один.
Для проверки я даже наведался к нашему старому знакомцу — в Третий национальный, а потом зашел и в Торгово-скотопромышленный на Сорок седьмой улице.
Там сейчас работает Чарли Уоллин.
Когда я был еще директором «Лейк-Сити-Нейшнл», этот тип вечно обивал у меня пороги, и я делал ему различные одолжения.
Теперь он признался мне, что получил от своих директоров распоряжение не вступать с нами ни в какие сделки.
То же самое и в других банках — все трусят.
Я спросил Уоллина, в чем дело. Почему его директора так восстановлены против Чикагского кредитного и лично против вас?
Он, понятно, заявил, что ничего не знает. А потом пообещал зайти как-нибудь позавтракать со мной.
Короче, это просто кучка старых, выживших из ума болванов, которые, точно страусы, зарывают голову в песок.
Ну, не дадут они нам займа, так мы получим его в другом месте!
Пускай их сидят в своих заплесневелых банках и играют в бирюльки, раз уж ни на что другое не способны.
А я поеду в Нью-Йорк, и через двое суток мы получим ссуду хоть в двадцать миллионов!
Эддисон разгорячился.
Впервые приходилось ему сталкиваться с таким тупоумием.