Он думал о том, что в соседней комнате есть отводная трубка, и старался угадать — подслушивала ли, по своему обыкновению, его разговор секретарша — молоденькая богобоязненная пресвитерианка, или нет.
О, как печальна, как полна превратностей жизнь!
Если на Северной стороне узнают эту историю — узнает Хэнд, узнает молодой Мак-Дональд, узнают газеты, — станут ли они защищать его?
Нет, не станут.
Проведут ли они его еще раз в мэры?
Нет, никогда!
Кому охота голосовать за него, когда во всех церквах только и слышишь, как громят прелюбодеяние и фарисейство?
Господи ты боже мой!
Что же теперь делать!
И всего хуже, что его ведь так уважают в Чикаго, почитают за образец!
А этот дьявол Каупервуд вдруг выскочил со своим разоблачением, и как раз в такую минуту, когда он уже считал свое положение вполне упроченным.
И он, как на грех, был еще так нелюбезен с ним.
Что, если Каупервуд решит отомстить ему за грубость?
Мистер Сласс вернулся к своему креслу, но не мог усидеть в нем и минуты.
Он подошел к вешалке, снял пальто, повесил его обратно, снова снял, взял телефонную трубку, сказал секретарше, что сегодня никого больше принимать не будет, и вышел из кабинета через боковую дверь.
Устало сгорбившись, брел он по Северной Кларк-стрит, глядя на уличную сутолоку, на грязную реку, с бесконечной вереницей судов, на дымное небо и серые здания и недоуменно спрашивал себя: что же ему теперь делать?
Почему так жестока жизнь? Так беспощадна!
Рушится его домашний очаг, его политическая карьера — рушится все.
Как может он подписать постановление о выдаче концессии Каупервуду? Это же безнравственно, бесчестно, это скандал на весь город!
Каупервуд — известный мошенник, посягающий на народное достояние.
Но как же, как отказать ему, если миссис Брэндон, обольстительная и не слишком щепетильная миссис Брэндон, оказалась его союзницей?
Ах, если бы увидеться с ней! Он стал бы ее просить, молить, заклинать… Но миссис Брэндон и след простыл.
Вот уже несколько месяцев, как о ней ни слуху ни духу.
Может быть, пойти к Хэнду и покаяться ему во всем?
Но Хэнд такой же, как все, — суровый, черствый моралист.
О боже мой, боже мой!
И мистер Сласс вздыхал, стонал, ужасался, сознавая всю безнадежность своего положения.
Горе жалкому грешнику, попавшему в тиски беспощадного кодекса морали.
Живи мистер Сласс в другой стране или в другое время, его положение, быть может, было бы не столь отчаянно и безнадежно, а торжество Каупервуда — не столь полно.
Но он жил в Соединенных Штатах Америки, он жил в Чикаго и знал, что здесь все силы лицемерия, показной добродетели, условной ханжеской морали дружно объединятся против него.
Что подумают заправилы «Лейк-Сити Нейшнл»? Что подумает пастор? Что подумает Хэнд, и все его «высоконравственные» сподвижники? Да, вот оно — страшное, неотвратимое возмездие тому, кто свернул с пути истинного.
Долго, в метель и стужу, блуждал мистер Сласс по чикагским улицам, кляня себя на чем свет стоит, а Каупервуд сидел за своим письменным столом, подписывал бумаги и, задумчиво поглядывая на тлеющие в камине угли, задавал себе время от времени вопрос: сочтет ли уважаемый мэр нужным явиться к нему, или нет? Наконец в четыре часа дверь кабинета отворилась, и безупречно вышколенная секретарша возвестила прибытие мистера Чэффи Зейера Сласса.
Мистер Сласс возник в дверях — унылый, подавленный, растерянный, совсем не похожий на того самоуверенного джентльмена, который так надменно разговаривал по телефону пять-шесть часов назад.
Стужа, ненастье и неотвязная мысль о невозможности примирить непримиримое сильно повлияли на состояние его духа.
Достопочтенный мэр был бледен; походка его сделалась неуверенной.
Душевные потрясения обладают свойством как бы придавливать человека к земле, и мистер Сласс в эту тягостную для него минуту стал словно бы ниже ростом и даже как будто тоньше, легковесней.
Каупервуд не раз видел этого человека в различных общественных местах, а преимущественно — на трибунах, но впервые встречался с ним лицом к лицу.
Когда встревоженный мэр перешагнул порог, Каупервуд поднялся и учтиво пододвинул ему стул.
— Присаживайтесь, мистер Сласс, — сказал он любезно.
— Пренеприятная сегодня выдалась погодка.
Вы хотите, вероятно, продолжить наш утренний разговор?
Не следует думать, что сердечный тон этих слов был наигранным.
Бить лежачего было не в правилах Каупервуда, несмотря на все вероломство и коварство его натуры.
В момент своего торжества над врагом он всегда бывал мягок, любезен, великодушен, а в иных случаях даже исполнен сочувствия, как, например, сейчас, и это отнюдь не было притворством.
Мистер Сласс снял свою высокую конусообразную шляпу и произнес напыщенно и высокопарно, ибо такова была его манера изъясняться, и он не изменил ей даже в эту столь трудную минуту:
— Вы видите, я здесь — перед вами, мистер Каупервуд.
Что потребуете вы от меня теперь, что должен я сделать?
— Ничего чрезмерного, уверяю вас, мистер Сласс, — поспешил заверить его Каупервуд.
— Мне уже давно хотелось потолковать с вами по-деловому с глазу на глаз, а так как сегодня утром вы были не слишком приветливы, то мне пришлось прибегнуть к некоторому нажиму, чтобы добиться беседы с вами.
Прошу вас прежде всего не думать, что я хочу в какой бы то ни было мере повредить вам.