Я пока что не имею намерения опубликовывать вашу переписку с миссис Брэндон. (С этими словами Каупервуд выдвинул ящик стола и достал оттуда связку писем, при виде которой злосчастного мэра бросило в холодный пот, ибо он сразу узнал свои страстные послания к прекрасной Клаудии, превратившиеся ныне в неопровержимую улику против него.) Я вовсе не собираюсь, — продолжал Каупервуд, — ни губить вашу карьеру, ни принуждать вас к каким-то решениям, несовместимым с вашими убеждениями.
Письма эти попали ко мне случайно.
Я не охотился за ними.
Но раз уж они в моих руках, я счел возможным упомянуть о них, полагая, что это может послужить поводом для нашей встречи и, быть может, залогом дальнейшего согласия между нами.
Говоря так, Каупервуд даже не улыбнулся.
Спокойно и задумчиво перебирая в руках письма, он смотрел на мистера Сласса, словно приглашая мэра убедиться в их подлинности и в том, что разговор идет не в шутку, а всерьез.
— Так, — с трудом вымолвил мистер Сласс.
— Я понимаю.
Он не мог оторвать глаз от писем — эта небольшая связка выглядела чрезвычайно внушительно. Каупервуд скромно смотрел в сторону.
Мистер Сласс с усилием перевел взгляд на свои ботинки, затем уставился в пол.
Он нервно хрустнул пальцами, потер колени…
Каупервуд видел, что достопочтенный мэр находится в состоянии полнейшей растерянности.
Зрелище было и смешное и жалкое.
— Полно же, полно, мистер Сласс, — сказал он мягко. — Не падайте духом.
Все это не так ужасно, как вам кажется.
Поверьте, я не потребую от вас ничего такого, чего бы вы сами, по зрелом размышлении, не могли признать справедливым.
Вы — мэр города Чикаго.
Я — один из его граждан.
Я хочу только, чтобы вы не вели со мной нечестной игры, и прошу дать мне слово, что с нынешнего дня вы не будете принимать участия в борьбе, которая ведется против меня из зависти и личной вражды.
Если уж ваши убеждения почему-то не позволяют вам пойти навстречу моим законным требованиям о получении дополнительных концессий, то вы по крайней мере не должны так ретиво обрушиваться на меня и на мои концессии в печати.
Я положу эти письма в сейф, где они будут храниться до следующих выборов; затем я их уничтожу.
Я не питаю лично к вам никакой неприязни, ни малейшей.
Я не требую даже, чтобы вы санкционировали выдачу мне концессии на постройку надземной железной дороги, если муниципалитет примет такое решение.
Все, о чем я вас прошу, — это воздержаться от науськивания на меня населения — в особенности, если муниципалитет найдет возможным решить вопрос в мою пользу, невзирая на ваше вето.
Приемлемы для вас такие условия?
— Но что скажут мои друзья?
Что скажет общественность?
Республиканская партия?
Разве вы не видите, что от меня ждут, чтобы я повел против вас широкую кампанию? — в полном отчаянии воскликнул мистер Сласс.
— Нет, не вижу, — сухо возразил Каупервуд. — И, кроме того, кампанию можно вести и так и этак.
Выступая с речами, не вкладывайте в них столько жара.
А главное — повидайтесь-ка с моими поверенными и впредь не отказывайте им в приеме, когда они будут наведываться к вам.
Судья Дикеншитс человек справедливый и толковый.
Ну и генерал Ван-Сайкл тоже.
Почему бы вам не пользоваться время от времени их советами? Совсем не обязательно, конечно, встречаться с ними открыто, все это можно устроить так, чтобы ничто не бросалось в глаза.
Вы увидите, что оба они могут оказаться вам очень полезны.
И Каупервуд подарил мэра милостивой и ободряющей, почти отеческой улыбкой. А Чэффи Зейер Сласс, видя, как все его честолюбивые мечты разлетаются прахом, сидел перед ним в мучительном раздумье, растерянный, жалкий и беспомощный.
— Хорошо, — сказал он наконец, лихорадочно потирая руки.
— Я должен был этого ждать.
Должен был знать заранее.
Что ж, другого выхода нет… — И, едва сдерживая непрошенные слезы, внезапно прихлынувшие к глазам, достопочтенный мэр взял свою шляпу и покинул комнату.
Излишне упоминать, что его проповеди против Каупервуда замолкли с этого часа раз и навсегда.
45. НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ
В результате всех этих событий Каупервуд проникся таким чувством превосходства, какого никогда раньше не испытывал.
Еще недавно он допускал, что враги могут одержать верх над ним, — отныне его путь был свободен от препятствий.
Состояние его достигло кругленькой суммы в двадцать миллионов.
Он владел крупнейшим собранием картин во всех Западных штатах, а если не считать публичных галерей, то, пожалуй, и во всей Америке.
Он уже начал рассматривать себя как фигуру общеамериканского, а может быть и международного масштаба.
И, однако, он все яснее чувствовал, что какие бы финансовые победы он в конечном счете ни одержал, двери чикагского общества никогда не откроются ни для него, ни для Эйлин.
Слишком много наделал он шума своими делами, слишком многих оттолкнул от себя.