Каупервуд, конечно, погрешил против нее, его вина была очевидна, но на другой чаше весов лежала ее измена, на которую она пошла ему в отместку.
Что ни говори, а женскую верность так просто не сбросишь со счетов; установлена ли она природой, или выработалась под давлением общества, но большая часть человечества высоко ее чтит, и сами женщины являются рьяными и откровенными ее поборницами.
Каупервуд отлично понимал, что Эйлин ему изменила не потому, что разлюбила его и влюбилась в Линда, а потому, что была глубоко оскорблена.
И Эйлин знала, что он это понимает.
С одной стороны, это ее бесило, ей хотелось еще больше ему насолить, с другой — она горько сожалела в том, что так бессмысленно подорвала его доверие к ней.
Теперь, что бы он ни делал — он чист в собственных глазах.
Свое главное оружие — нанесенную ей несправедливую обиду — она сама выпустила из рук.
Гордость не позволяла ей заговорить с ним об этом, но выносить небрежную снисходительность, с какою он принимал ее измену, она была не в силах.
Его улыбки, его готовность все простить, его шуточки, подчас очень остроумные, она воспринимала как самое жестокое оскорбление.
В довершение всего у нее с Линдом, именно на почве ее преклонения перед Каупервудом, начали возникать ссоры.
Линд, с самомнением светского льва, рассчитывал, что Эйлин полностью предастся ему и забудет о своем блистательном муже; и правда, когда они бывали вместе, Эйлин как будто поддавалась его обаянию, веселела, охотно откликалась на ласки, но все это скорее в пику обидевшему ее Каупервуду, чем из любви к Линду.
Всякое упоминание имени Каупервуда вызывало у нее иронические замечания и насмешки по его адресу, но, несмотря на эту видимую враждебность, она и сейчас была безнадежно влюблена в него, считала его самым близким себе человеком, и Линд очень скоро это понял.
Такое открытие — жестокий удар для любого покорителя сердец.
Гордость Линда была сильно уязвлена.
— Да ты все еще влюблена в него, что ли? — как-то спросил он с кривой усмешкой.
Они обедали вдвоем в ресторане Кингсли в отдельном кабинете, и Эйлин, в туалете из блестящего зеленого шелка, который как нельзя лучше подходил к ее яркому цвету лица, была в этот вечер особенно хороша.
Линд только что предложил ей поехать с ним на месяц прокатиться по Европе, но Эйлин решительно отказалась.
Она не смела.
Такой шаг с ее стороны мог привести к полному разрыву с Каупервудом, более того, мог послужить ему предлогом для развода.
— Ах, да не в этом дело, — отвечала она Линду.
— Просто мне не хочется.
Не могу.
У меня ничего не готово для такой поездки.
Да и тебе вовсе не так уж нужно, чтобы я поехала, — это просто каприз.
Тебе надоел Чикаго, скоро весна, вот тебе и не сидится на месте.
Поезжай, а я буду ждать тебя здесь. Или потом приеду.
— Она улыбнулась.
Линд нахмурился.
— Черт! — сказал он.
— Думаешь, я не понимаю, что с тобой творится?
Ты не можешь его забыть, хоть он и обращается с тобой как с собакой.
Ты уверяешь, что разлюбила его, а сама сходишь по нем с ума.
Я давно это вижу.
Меня ты нисколько не любишь.
Где уж там!
Ты только о нем и думаешь.
— Оставь, пожалуйста! — сердито крикнула Эйлин, раздраженная этим обвинением.
— Не говори глупостей.
Все это вздор.
Я восхищаюсь им, это правда.
И не одна я. (Как раз в эти дни имя Каупервуда гремело по всему Чикаго.) Он удивительный человек.
И он никогда не бывал со мною груб.
Он настоящий мужчина, надо отдать ему справедливость.
К этому времени Эйлин настолько уже освоилась с Линдом, что могла смотреть на него со стороны: ей теперь случалось осуждать его про себя; она считала его бездельником, неспособным заработать хотя бы грош из тех денег, которые он так широко тратил, и порой она, не стесняясь, давала ему это понять.
Она не рассуждала о влиянии социальных условий на характер, ибо мало что в этом понимала; но сопоставление Линда с Каупервудом — энергичным и неутомимым дельцом, зачинателем многих предприятий, а также свойственное Америке того времени презрение к праздности заставляло ее делать выводы не в пользу своего возлюбленного.
Сейчас, после этой ее вспышки, Линд еще больше помрачнел.
— Черт подери, — буркнул он.
— Я тебя не понимаю.
Иногда мне кажется, что ты любишь меня, а иногда, что ты по уши влюблена в него.
Решай, кого же ты, наконец, любишь?